Отношение сотрудника к подаркам

A- A A+


На главную

К странице книги: Корецкий Данил. Татуированная кожа.



Данил Корецкий

Татуированная кожа

ПРОЛОГ

Бац! Бац!

– Давай, Карзубый, введи лоху наркоз! Будет знать, как на лисички[1] жидиться!

Глумливый голос долговязого субъекта в линялой тельняшке с отрезанными рукавами клейко накладывался на вязкие, словно в крутое тесто, удары.

Уличная драка пугает и притягивает одновременно, поэтому зеваки обычно обступают ее таким образом, чтобы, с одной стороны, не отношение пропустить ничего интересного, а с другой – не получить по морде. Диаметр кольца при этом прямо пропорционален чувству уверенности в собственной безопасности. Сейчас в плохо освещенном сквере на Фрунзенской набережной полтора десятка прохожих держались метрах в пяти от развивающегося действа, тем самым демонстрируя отсутствие особого страха и достаточную обыденность происходящего.

Дело действительно было обычным.

Четверо пьяных дегенератов – из тех, кого на зоне называют «бакланами», или «рогометами», или еще как-нибудь похуже, избивали справного домашнего мужика, неосмотрительно выскочившего, на свою беду, по сумеркам из-за надежной стальной двери в каменные джунгли столицы – то ли в магазин, то ли в аптеку, то ли по какой-то другой житейской надобности. Точнее, избивал один – в расхристанной до пупа розовой шведке и с выкрошенными передними зубами. Двое его дружков терлись рядом, злорадно скалясь и иногда отвешивая жертве пинка или зуботычину. Долговязый явно верховодил в этой компании, он стоял чуть в стороне, наслаждался зрелищем и изгалялся в меру своих способностей.

– Сделай ему клоуна, отбей памарки! Гы-гы-гы...

К подобным переделкам мужик был явно не приспособлен: он не пытался сопротивляться или убегать, лишь неловко прикрывал руками разбитое лицо и пятился к реке, нерасчетливо удаляясь от людей, на помощь которых, очевидно, совершенно не надеялся.

И действительно, среди любопытных явно не находилось желающих прийти ему на выручку. Но неожиданно число зрителей прибавилось. Крики и удары привлекли внимание высокого светловолосого парня, с озабоченным видом бредущего по тротуару, он изменил маршрут и вошел в полумрак сквера.

Синяя рубашка с длинными, не по сезону, рукавами туго обтягивала широкие плечи и треугольную спину, джинсы и белые кроссовки довершали наряд. Парень должен был нравиться женщинам – блондин нордического типа, высокий лоб, развитые надбровные дуги, мощный прямой нос с чуть деформированной переносицей, широкий, с ямочкой, подбородок. Облик супермена из голливудского фильма, воплощение мужественности и силы.

Но ему тоже не хотелось вмешиваться: в отличие от экранных героев у реальных суперменов хватает своих проблем. Взглянув на сцену избиения, он поморщился и повернулся, чтобы уйти.

После очередного удара мужик упал. Парень в джинсах медленно шагал к Комсомольскому проспекту и этого не видел.

– Чердак смажь, Карзубый, да погладь по кумполу! – восторженно взвизгнул длинный. В отличие от десятка опасливо переминающихся с ноги на ногу зевак, он явно ничего не боялся.

И светловолосому это не понравилось. Он поморщился еще раз и развернулся. Движения его стали быстрыми и целеустремленными. Оттолкнув крупного дядьку с полиэтиленовым пакетом в руках, парень рассек круг любопытных и активно вмешался в ход событий.

– Стоять, шакалы! – гаркнул он, легко отшвырнув в сторону Карзубого. – Быстро дергайте отсюда, пока целы!

Парень был не только атлетически сложен, но решителен и уверен в себе. Холодные голубые глаза в жестком прищуре пристально рассматривали противников. Ясно было, что это не простой обыватель. Так ведет себя хозяин, вожак, медведь в волчьей стае, и если бы нападающие были трезвыми, то они скорей всего воспользовались бы советом. Но они были пьяны, к тому же находились на своей территории, а неизвестный, несмотря на свою наглость и силу, являлся здесь чужаком. Три пары мутных глаз вопросительно уставились на старшака.

– Гля, пацаны, ему жить надоело! – ощерил железные «фиксы» долговязый. Костлявая, перевитая венами кисть нырнула в карман и с опасной ловкостью выскользнула обратно. Щелкнула «выкидуха», тускло блеснул остро заточенный клинок.

– Нож! Нож! – зрители испуганно шарахнулись назад, расширяя кольцо. Действие перешло на совершенно другие, опасные рельсы.

– Спрячь, сука, убью! – негромко сказал незнакомец, но долговязый, презрительно сплюнув, присел на широко расставленных ногах и выставил нож перед собой, то ли выказывая навыки к такого рода работе, то ли подражая героям крутых кинобоевиков.

Избитый мужик, из-за которого и разгорелся сыр-бор, вжимаясь в землю, отползал в сторону. Но на него уже никто не обращал внимания.

– На кого тянешь, волчара позорный?! – Дружок Карзубого истерически рванул ворот засаленной клетчатой рубахи, горохом застучали по асфальту отлетевшие пуговицы. Мертвенный свет единственного действующего фонаря высветил татуировки на впалой груди: летящего голубя и воткнутый в пенек кинжал, обвитый змеей. Карзубый крадучись обходил наглого фраера слева. Четвертый, с испещренным оспой лицом, привычно зажал между пальцами лезвие бритвы и стал заходить за спину справа.

Кодла действовала слаженно, чувствовалось, что у нее изрядный опыт в таких делах и на счету немало кровавых побед. Но сейчас что-то нарушилось. Карзубый и рябой неожиданно оказались друг перед другом и против своей воли продолжили движение, с силой столкнувшись головами, причем бритва чиркнула совсем не того, кого следовало: Карзубый взвыл, перехватил руку полой шведки, розовая ткань медленно набухала красным.

Вожак прыгнул на подмогу, но едва успел отвести клинок: вместо врага перед ним оказался рябой кореш, летевший спиной вперед. В следующую секунду два тела с треском столкнулись и сбитыми кеглями повалились в кусты. Со стороны казалось, что все эти диковинные финты они проделывают самостоятельно, по собственной воле, а светловолосый смельчак только ассистирует: помогает, придерживает, направляет.

Но татуированный стоял близко, все видел и понял, что они влипли вглухую. Наступила его очередь: светловолосый парень сделал быстрый скользящий шаг, стремительно сокращая расстояние. Разумней всего было рвать когти, но потом перед своими не оправдаешься. Да и оставаться целым при таком раскладе западло...

– А-а-а-а! – страшно заорал он и присел, лихорадочно шаря руками под собой: хоть камень, хоть палку, хоть кусок трубы, хоть что-нибудь! Как назло, ничего не попадалось, пальцы судорожно скребли по земле и, сжимаясь, хватали воздух.

Удар белой кроссовки чуть не вогнал синего голубя в грудную клетку и опрокинул блатаря вверх тормашками. Теперь чужак повернулся к баюкавшему распоротую руку Карзубому.

– Сейчас, король параши, я тебе клоуна сделаю! [2]

Тот попятился.

– Ты кто? Кончай! Тут непонятка вышла... Ты из чьих?

Ответом послужил жестокий пинок в живот. С утробным всхлипом Карзубый согнулся, но белая кроссовка в том же махе с хрустом подцепила его под челюсть и распрямила, впрочем, стоять он почему-то не стал, а грохнулся спиной наземь.

Светлоголовый легко скользнул в сторону, резко выставил назад левый локоть и развернулся через правое плечо. Проделанный чисто рефлекторно, этот хитрый маневр спас ему жизнь.

Потому что вожак и рябой успели очухаться и бросились сзади, клинок ножа уже хищно нацелился в левую часть поясницы дерзкого чужака, и лишь двадцать сантиметров отделяли холодную острую сталь от нежной почечной паренхимы. Опережающим сознанием длинный уже видел последствия особо изощренного блатного удара: ранение почки вызывает резкое падение кровяного давления и мгновенную смерть. Но у него в очередной раз ничего не вышло – острие выкидухи только распороло выпроставшуюся из джинсов рубаху, а каменный локоть гулко врезался в прогнувшиеся ребра, сбив дыхание и почти остановив сердце. Костлявая кисть разжалась, нож лязгнул об асфальт.

Рябой внезапно оказался с противником лицом к лицу, попытался схватить за горло, но руки соскользнули с мощной шеи и мертвой хваткой вцепились в ворот рубахи. Холодные голубые глаза были совсем близко, они гипнотизировали и внушали животный ужас, рябой понял, что пропал, и безвольно обмяк, мигом утратив агрессивность и потеряв способность к сопротивлению. Страшные глаза резко надвинулись на изрытое оспой лицо, выпуклый лоб глухо ударил в переносицу – словно в праздник Пасхи крашеное яйцо-биток проломило более тонкую скорлупу. Рябой запрокинулся на спину, но кисти не разжал – рубашка незнакомца с треском лопнула, скрюченные пальцы потащили ее за собой, и синяя ткань накрыла разбитую физиономию упавшего, будто кто-то позаботился о покойнике.

Парень снова резко развернулся и сильным боксерским крюком сшиб скособоченного, жадно хватающего воздух главаря. С начала схватки прошло не больше минуты. На асфальтовом пятачке бесформенными кулями валялись три еще недавно грозных хулигана. Четвертый – татуированный, сумел подняться и чуть покачивался на дрожащих ногах, совершенно деморализованный и не способный к дальнейшей схватке. Привыкший доводить дело до конца, светлоголовый шагнул к нему. Тот попятился и бессвязно замычал, выпученными глазами уставясь на оставшегося по пояс голым противника. Окровавленные губы дрожали, растопыренная пятерня поднялась, заслоняя лицо.

Победитель бугрился мышцами. Он явно занимался культуризмом и специально накачивал бицепсы, трицепсы, пресс, грудные, широчайшие, дельтовидные... Но не груда мускулов испугала босяка. Парень был сплошь покрыт синими узорами татуировок. Многокупольный храм во всю грудь, звезды вокруг сосков, витые погоны на плечах выдавали опыт многочисленных «ходок» в зону и высокое положение в уголовной иерархии. Под ключицами имелась еще одна пара глаз – жестокие, широко открытые, они презрительно разглядывали босяка с его жалкими бакланскими[3] наколками – ничтожного ефрейтора, посмевшего схлестнуться с генералом криминального мира.

– Я... Я... Ты... М-м-м...

Баклан был настолько шокирован, что даже потерял способность внятно говорить, и светловолосый, сплюнув, остановился, решив не добивать морально уничтоженного врага. Но поведение генерала не укладывалось в сознании ефрейтора, и, промычавшись, он все же выдавил застрявший в гортани вопрос:

– Братела, как же так... Что же ты своих мочишь? Лучше бы он промолчал. Странный незнакомец скривился, будто от зубной боли, и вновь рванулся вперед.

– Какой я тебе «свой», мразь...

Длинный прямой удар добавил к трем лежащим еще одно обмякшее тело. Теперь все закончилось окончательно. Зрители стали расходиться.

Татуированный атлет осмотрел поле битвы, усмехнулся.

– Что ж, по-моему, все вышло красиво, – негромко произнес он.

Потом поднял разорванную рубашку, расправил ее, критически хмыкнул и, зажав скомканную ткань под мышкой, направился к избитому мужику, осторожно щупающему в сторонке дрожащими руками начинающее распухать лицо.

– Как вы? Сильно досталось?

– Пожалел волк кобылу... – не поворачивая головы, буркнул тот, облизывая разбитые губы.

– Что? – растерянно переспросил атлет.

– Да то! – Мужика прорвало, лицо исказила гримаса злобы, боли и отчаянной готовности ко всему. – Что ты комедию ломаешь! Ты такой же, как они! Между собой что-то не поделили, а теперь спасителя разыгрываешь? Да я бы всех вас к стенке ставил без разговоров! К стенке!

Лицо парня окаменело. Он молча повернулся и пошел прочь.

От реки тянуло прохладным ветерком, но он не освежал обнаженного торса. Парень уже давно не мог почувствовать себя раздетым. Сняв одежду, он не становился голым, как все нормальные люди. Причудливые татуированные узоры: все эти купола, звезды, кресты, погоны, цепи, кинжалы – так густо покрывали тело и так глубоко въелись в кожу, что превратились в тонкий плотный панцирь, кольчугу, мешающую ощутить умиротворяющую прохладу выглаженных простыней, или расслабляющее тепло пара доброй баньки, насладиться ласковыми каплями летнего дождя или нежными прикосновениями пальчиков любимой женщины.

Эта броня из синей туши отделяла его от всей остальной вселенной тем особым смыслом, который был зашифрован в линиях рисунков, в странных, неизвестных большинству людей символах, понятных лишь немногим надписях... К тому же нарисованный мир жил своей жизнью: звонили колокола, лязгали мечи и кинжалы, скрипела колючая проволока, звякали цепи, переговаривались, ругались, ссорились и мирились орлы, черти, русалки, рыцари...

Все они отличались от привычных сказочных персонажей специфическим значением каждого изображения, и мало кто знал, что, например, кот в цилиндре и бабочке, выколотый на левом предплечье, – не просто забавная зверушка, а Коренной Обитатель Тюрьмы. Это были буйные, сварливые и малоприятные особи, с жестокими законами бытия, деформированными представлениями о добре и зле и вывернутой наизнанку моралью. Являясь частью его существа, они, конечно же, оказывали влияние на своего носителя, но не удовлетворялись этим и пытались полностью навязать свою волю, диктовать чувства, мысли, поступки.

Вот и сейчас кот с левого предплечья – символ фарта и воровской удачи – поправил когтистыми лапами щегольский цилиндр и недовольно прошипел:

– Дал он им хорошо. Только чего было за какого-то вахлака мазу тянуть? На хер он нам нужен?

– Ни за что ребят обидел! – поддержал кота пират с правого плеча. Он был с серьгой и в косынке, вместо одного глаза – черная повязка, в зубах зажата финка с надписью «ИРА». Надпись не имела отношения ни к женскому имени, ни к Ирландской революционной армии: просто аббревиатура, означающая угрозу: «Иду резать актив». – А самому бы понравилось – ни с уха, ни с рыла – и по рогам?

– Заткнуться всем! – рявкнул носитель татуированного мира. Живо обсуждавшие происшествие дядька с кульком и две женщины испуганно замолчали и шарахнулись в стороны. На всем протяжении пути этот эффект повторялся: когда он проходил мимо, люди переставали разговаривать, зато сзади немедленно всколыхивался оживленный шепоток. Он знал, о чем говорят у него за спиной.

Между тем к месту недавней драки подкатил раскрашенный милицейский «Форд».

Долговязый и татуированный уже очухались и теперь откачивали сотоварищей. Ослабевший от потери крови Карзубый, наконец, сел, привалившись к скамейке, и озабоченно двигал пальцами отвисшую, тихо похрустывающую челюсть. Рябой не приходил в сознание, из носа сочилась густая черная кровь. Чуть в стороне приводила себя в порядок их недавняя жертва.

– Что тут произошло? – строго спросил сидящий за рулем сержант. У него было грубое, будто вырубленное топором лицо и недобрые глаза.

Никто не отвечал. Потерпевший не собирался связываться с милицией, а блатным кодекс чести не позволял «кидать заяву». На мужика, впрочем, патруль внимания не обратил: по сравнению со своими обидчиками он имел вполне пристойный вид, благодаря чему смог неторопливо отойти в сторону и затеряться в сумерках.

– У кого спрашивают? – открыв правую дверцу, высунулся из машины флегматичного вида лейтенант с округлым и мягким, будто только что выпеченная сдоба, лицом: неподрумяненная булочка с глазками-изюминками и мятым ртом. По сравнению с водителем он держался менее уверенно, и если бы не знаки различия, можно было подумать, что это он находится в подчинении у сержанта, а не наоборот. Возможно, в реальной, а не уставной жизни так и было. Но лейтенант знал о производимом впечатлении и при каждом удобном случае старался его рассеять.

– Вы что, оглохли? Может, уши прочистить? – нарочито грубо произнес лейтенант и помахал увесистой резиновой палкой. – Что случилось?

– Что, что, – не поворачиваясь, пробурчал долговязый. – Или не видите? «Скорую» вызывать надо – вот что!

– Щас ты у меня покомандуешь, – мрачно пообещал водитель и полез наружу. Задняя дверь «Форда» распахнулась, и, подкрепляя весомость слов напарника, там обозначился еще один, стриженный наголо милиционер в скрывающем погоны бронежилете и с коротким автоматом наперевес.

– Товарищ лейтенант! – К машине подскочил крупный мужчина с полиэтиленовым пакетом в руке и зашептал что-то в самое ухо офицеру, показывая пальцем в сторону Комсомольского проспекта.

– Один, что ли? – мигнул глазами-изюминками старший патруля. – Как же он с четырьмя справился?

– Такой бандит десятерых зарежет! Весь в наколках, живого места нет, видно, из лагеря не выходил! Вы поосторожней с ним...

Лейтенант озабоченно кивнул. Захлопнулись дверцы, и «Форд» рванул с места.

Метров через восемьсот они догнали того, кого преследовали.

– Ничего себе! – присвистнул шофер. – Видели когда-нибудь такого синюка[4]? Ну зверюга...

– Когда в конвойке работал, видал я всяких расписных[5], – сказал милиционер в бронежилете. – Но сейчас их мало...

– Так чего делать будем? – размышлял вслух лейтенант. – С одной стороны, он своих же дружков раскатал, нам вроде и дела нет. Но он еще чего угодно залепит на нашем участке...

– Брать надо! – водитель азартно припал к рулю. Подпрыгнув на бордюре, «Форд» легко выскочил на тротуар и преградил дорогу голому по пояс светловолосому парню.

– Стоять, руки на затылок! – рявкнул сержант, выскакивая из машины, и одновременно вытянул задерживаемого палкой поперек спины. Литая резина смачно впилась в мускулистое тело, багровая полоса под лопатками перечеркнула упитанного монаха в развевающейся рясе, усердно бьющего в большой и маленький колокола.

– Кхе! Кхе! – резкий кашель вырвался из груди парня, дыхание у него перехватило, глаза вылезли из орбит.

– Руки! Руки тебе говорят! – Ствол автомата въехал в солнечное сплетение, оставив отпечаток раструба в навершии массивного креста с распятой женской фигурой.

Расписной согнулся. Его вырвало.

Водитель и стриженый сноровисто завернули руки назад, лейтенант быстро надел наручники.

– Готово! – офицер с облегчением вздохнул и вытер вспотевший лоб. – Иванцов, обыщи его! А ты, Уткин, сторожи – вдруг бечь кинется... Или в воду нырнет...

Сержант-водитель обшарил джинсы, вытащил электронную записную книжку и портмоне из натуральной кожи.

– Гля, чего теперь синюки носят! Культурные, гады, стали...

Лейтенант протянул руку, но водитель дал ему только пластмассовый футляр блокнота, а портмоне сунул себе в карман.

Расписного затолкали на заднее сиденье, Иванцов поднял с земли разорванную рубашку и засунул задержанному под мышку.

– Держи при себе свое добро! – сказал он, подмигивая Уткину. – Нам чужого не надо! Оба засмеялись.

– Хватит зубы скалить, – раздраженно сказал лейтенант. – Давайте в отделение!

– Есть, командир! – с едва заметным шутовским оттенком ответил Иванцов и снова подмигнул напарнику. – Надо еще заехать переобуть его. Зачем в камере такие кроссовки?

«Форд» быстро набрал скорость и мягко помчался по широкой магистрали. Несмотря на великолепные ходовые качества, внутри он имел обычный затрапезный вид, характерный для любого отечественного патрульного автомобиля, который возит не ухоженных мужчин и изысканных женщин, а пьяниц, наркоманов, преступников и проституток. Порванные коврики, обшарпанные, в пятнах, сиденья, густой дух немытого человеческого тела, пролитого вина, табачного дыма, оружейной смазки... Сейчас в салоне непривычно запахло хорошим парфюмом.

– От кого это так поперло? От него? – завертел головой лейтенант.

Уткин переложил автомат в другую руку и, наклонившись, обнюхал задержанного.

– Точно... Как в парикмахерской!

– Странно! – офицер машинально поправил фуражку. – Обычно от них только потом воняет. Да и одет он не так... Что скажешь, Иванцов?

– А нам чего? Отвезем, пусть разбираются... У водителя заметно испортилось настроение. Если в машине сидит не спившийся босявка, а какой-нибудь шишкарь со связями, «новый русский» из бывших зеков, то это задержание может иметь самые непредсказуемые последствия для всего экипажа. Впрочем, такой вариант маловероятен. Ни крутой тачки, ни телохранителей, ни мобилы[6], да и денег не густо... К тому же шишкари не дерутся на кулаках и не расхаживают по улицам, выставив напоказ татуировки...

Несколько минут сержант напряженно размышлял, потом все-таки поинтересовался:

– Слышь, мужик, ты сам откуда? Не местный?

Задержанный прокашлялся.

– Из Тиходонска... Чего ж ты сразу не спросил – кто да откуда?

Голос у него был сиплым и прерывистым, будто в трахее застряли кусочки отбитого легкого.

Водитель облегченно вздохнул.

– На хер ты нужен, тебя спрашивать. Сразу видно – бандит. Тиходонск вообще бандитский город.

У входа в отделение милиции задержанный остановился, внимательно читая вывеску.

– Давай, грамотей, заходи! – сержант толкнул его в спину, автоматчик на входе посторонился, и татуированный человек шагнул в мир, который был ему очень хорошо, до мелочей, известен, где каждая деталь и предмет являлись привычными и близкими.

В дежурной части царило удивительное спокойствие. Камеры для задержанных пустовали, не толклись у стойки родственники, потерпевшие и заявители. В глубине коридора гремели ведра уборщицы. Сильно пахло гуталином заступившего в ночь взвода ППС и слабо – карболкой. Утром, когда обработают камеры, интенсивность запахов поменяется.

Майор с красной повязкой на руке составлял сводку, старший сержант с такой же повязкой сидел за пультом, на котором горела единственная лампочка задействованного канала связи, и успокаивал кого-то в грубую черную трубку:

– Ну почему обязательно украли? Может, муж потратил, а вам не сказал... Вот приедет – и все выяснится...

Возле обитой железом двери оружейной комнаты висел большой плакат с пистолетом Макарова в разрезе, на другой стене красовалось пособие по строевой подготовке: лубочного вида милиционеры мужского и женского пола замерли по стойке «смирно»: анфас и в профиль, в летней, зимней форме и в плащах. Кители, брюки, юбки, шинели отутюжены до немыслимой стромкости, погоны, эмблемы и шевроны расположены на точно отведенных местах, ни на миллиметр в сторону. Ни один из этих образцово-показательных сотрудников не надел бы повязку дежурного на короткий рукав летней рубашки, как майор с помощником.

– Скучаете? Гляньте, какого мы зверя повязали! Он на набережной четверых своих дружков отмудохал до потери пульса! – молодецким голосом объявил сержант.

Майор поднял голову. У него было красное лицо службиста и цепкий взгляд бывалого мента.

– Да? А заявок не было. Ладно, сейчас разберемся.

– Вызовите ответственного! Я капитан милиции, меня безосновательно задержали и избили, хотели ограбить, – властно приказал задержанный. – Следователя прокуратуры поднимайте, пусть закрывает этих шакалов!

Эта фраза произвела эффект разорвавшейся бомбы. Дежурный и помощник вытаращили глаза, у Иванцова отвисла челюсть, Уткин чуть не уронил автомат, соляным столбом замер в проеме двери лейтенант.

Сейчас каждый третий из доставленных в милицию блатует по-своему: кричит, козыряет известными фамилиями, выдает себя за чьего-то друга или родственника, грозит неминуемыми карами... Но этот полуголый, татуированный всплошную громила держался солидно, правильно употреблял служебные обороты речи и, самое главное, знал, что, кроме штатного дежурного, здесь обязательно несет службу представитель руководства – начальник или кто-то из заместителей, который должен разбираться в особо сложных ситуациях и принимать решения в случае любого ЧП. А задержание сотрудника милиции – серьезное ЧП, хотя и не столь редкое, как в былые времена. Особенно незаконное задержание, да еще связанное с избиением.

– Ты че, совсем? – визгливо вскрикнул Иванцов. – Какой ты капитан милиции?!

– Удостоверение в рубашке. В нагрудном кармане, – спокойно произнес человек.

Воцарилась мертвая тишина. Помощник дежурного подошел, взял измятый комок синей ткани и передал майору. Тот расправил разрезанную, испачканную кровью рубашку, расстегнул пуговицу кармана и извлек стандартное красное удостоверение, точно такое же, как те, что имелись у каждого из присутствующих.

– Капитан милиции Волков Владимир Григорьевич, – негромко прочел дежурный, но все услышали. – Старший оперуполномоченный уголовного розыска Центрального РОВД города Тиходонска...

– Наручники снимите! – властно потребовал Волков.

Начальник патруля достал было ключи, но Иванцов, наплевав на субординацию, преградил лейтенанту путь.

–Да вы что? – завопил сержант. – Где вы видали таких капитанов? У него ксива поддельная! Сейчас снимем браслеты, и он нас в куски порвет!

Аргумент был резонным: времена, когда безоглядно верили любым документам, давно прошли.

– Соединись по спецсвязи с Тиходонском, – приказал майор помощнику. И через несколько минут разговаривал со своим далеким коллегой. Остальные напряженно слушали. Все они были набраны по лимиту, и сейчас это выглядело особенно наглядно: встревоженные крестьяне в форме с чужого плеча. На их фоне тиходонский оперативник казался былинным богатырем, героем какой-нибудь саги о викингах или Песни о Нибелунгах. Но он вслушивался в разговор с неменьшим напряжением.

– Есть такой? – переспросил дежурный. – Здоровый, весь в татуировках? Да? Так и называют? Ну вы там даете! И много у вас таких Расписных? Один, говоришь... А где он сейчас должен находиться? Ага... В Москве и находится, только проводит отпуск очень своеобразно... Что? В каком смысле? Да уже понял кой-чего... Ладно, спасибо за подсказку.

Майор положил трубку таким жестом, каким ставят точку в затянувшейся истории. Начальник патруля положил на стойку электронный блокнот и снял с задержанного наручники. Тот принялся растирать запястья, вращать могучими плечами, махать руками, восстанавливая кровообращение.

– А чего, на нем написано, что капитан? – неизвестно у кого спросил стриженный наголо милиционер с автоматом. – Идет без рубахи, весь исколот – натуральный зек!

Дежурный вернул Волкову удостоверение. На пальцах Расписного он заметил грубые шрамы.

– Перстни срезал прямо с кожей?

Тиходонец не ответил.

– Нет, правда, скажи: зачем ты так искололся?

–Для смеха...

– Да, видать, ты парень веселый. Только товарищи тебя не очень-то любят...

– Товарищи любят. Крысы – нет. Где мой бумажник? Осторожно ступая, бочком, подошел Иванцов, стараясь не приближаться, опасливо протянул портмоне. Интуиция сержанта не подвела: Волков поймал его за кисть, подломил и лишь тогда другой рукой взял бумажник.

– Ой! Кончай! Больно!

– Сколько вынул? – спросил Волков, раскрывая портмоне.

– Ничего не брал, честно! Если только выпало...

– Я так и думал, что ты крыса!

Расписной без замаха ударил тыльной стороной раскрытой ладони. Восходящее солнце хрустко припечаталось к физиономии сержанта, тот, запрокинув голову, отлетел к стене, сильно ударился затылком и сполз на обшарпанный, давно некрашеный пол. Из носа у него потекла густая темная кровь, как недавно у рябого.

– Ты что?!

Дежурный, побагровев, схватился за кобуру. Уткин передернул затвор автомата. Но татуированный человек стоял спокойно и больше агрессивности не проявлял.

– Если бы он просто саданул меня в горячке, я бы его не тронул. Но это гад под нашим мундиром. Ему нравится калечить и грабить людей, да еще прикрываться погонами! Крыса!

– Какой ты весь правильный и честный! – майор убрал руку с кобуры и взялся за внутренний телефон. – Только если бы позвонили сюда и спросили про меня, про него, про него, – дежурный пальцем показал на помощника, автоматчика, лейтенанта. – Ответили бы одно: железные ребята, вы их там не прессуйте! Даже не спрашивали бы, за что задержали! Это ментовской закон – своих выручать! А ты, выходит, не свой! Потому что твой товарищ из Тиходонска сказал: с ним держите ухо востро, он любую козу подстроить может! И еще кое-что сказал!

Лицо Волкова исказила гримаса, словно стрельнуло в нерве больного зуба. Он напрягся.

– Стоять! – выставил автомат милиционер в бронежилете. – Ты Ваську убил, дернешься – я из тебя решето сделаю! Под суд пойдешь, сука, лет восемь точно схлопочешь. В зоне тебе самое и место!

Тем временем майор докладывал обстановку ответственному дежурному.

– Да, личность подтвердили. Но когда сняли наручники, он ударил Иванцова так, что тот лежит, как убитый...

Через пару минут в дежурку вошел коренастый подполковник. Отглаженный, как на плакате, мундир, аккуратная прическа, дорогой одеколон, властная уверенность в себе – все это выгодно отличало ответственного дежурного от подчиненных. Казалось, что они служат в разных милициях.

Он быстро нагнулся к неподвижному сержанту, потрогал пульс на горле, оттянув веко, заглянул в зрачок.

– Живой. В нокауте. Переносица наверняка сломана» Вызовите «Скорую помощь».

Помощник нажал рычажок на пульте, подполковник осмотрел Волкова, презрительно скривил губы.

– Я еще такого милиционера не видел. Ваше удостоверение!

Заглянув в документ, ответственный прошел за стойку и положил удостоверение дежурному на стол.

– Что ж, сотрудник милиции не депутат, иммунитетом не пользуется...

Майор потянулся к уху начальника.

– В Тиходонске сказали, что парень очень говнистый. В Контору ему настучать – раз плюнуть. Предупредили, чтобы с ним были очень осторожны...

Дежурный почти шептал, а подполковник ответил ему громко, показывая, что он хозяин положения и полностью контролирует ситуацию:

– А нам бояться нечего, мы полностью по закону действуем. Сейчас пошлите наряд на место, найдите тех, кого он побил да порезал. Это будет один эпизод. Потом Уткин и Камнев напишут рапорта про сопротивление при задержании. Вот и второй эпизод...

Лейтенант со сдобным лицом переступил с ноги на ногу.

– Он не особо сопротивлялся, товарищ подполковник. То есть совсем... Не успел.

Подполковник нахмурился и впился в него взглядом.

– Ты что, адвокатом стал? Тогда снимай форму – и шагом марш!

– Да нет... Я просто уточнить хотел...

– В рапорте и уточнишь! А нападение на Иванцова – третий эпизод! Он прокурорского следователя просил? Вызывайте! Тот его в ИВС[7]закроет. А пока посадите в «обезьянник». Пусть начинает понимать, что тут не Тиходонск, где такая образина может служить в милиции!

– Без оскорблений! – зло огрызнулся Волков. – Эту «образину» делали здесь, в Москве! И там, куда вас и сейчас без пропуска не впустят!

– В клетку! – не вступая в дискуссию, приказал подполковник.

Камнев и Уткин осторожно приблизились с двух сторон. Пример товарища служил наглядным и убедительным уроком, они явно боялись задержанного.

– Гражданин, пройдите, – не очень уверенно сказал лейтенант.

– Иди, говорят! – рявкнул стриженый милиционер, держа автомат на изготовку. – И без фокусов!

Волков тяжело вздохнул.

– Я имею право позвонить!

– Звони, – равнодушно произнес подполковник и направился к выходу из дежурной части. – Хоть министру, хоть президенту, хоть самому господу богу...

Дежурный придвинул телефон, Волков принялся набирать номер. Он хорошо знал нравы Системы и понимал, что вляпался в дерьмо по уши. С Иванцовым он переборщил, такое не прощается, и накрутят ему на всю катушку... Набираемые цифры являлись единственной ниточкой, ведущей на свободу, хотя и в самое пекло... Ну да черт с ним! Хоть бы Серегин не отключил мобильник! Из камеры не позвонишь, а потом время уйдет – и все!

– Я слушаю, – отозвалась трубка знакомым голосом. Волков перевел дух.

– Здравствуй, дружище! Я согласен...

– Волк?! – после короткой паузы отозвался Серегин. – Я был на сто процентов уверен, что ты откажешься...

– Я тоже был в этом уверен.

– У тебя проблемы?

– Да. Я у коллег, но они настроены меня посадить.

– В каком отделении? – деловито спросил Серегин, и Волков почувствовал, что ниточка на волю превращается в толстый и прочный канат. Он назвал номер.

– Сейчас тебя отпустят. Сам доберешься?

Расписной прислушался к своим ощущениям. Сил совершенно не было, ломило спину, болело под ложечкой, тошнило. Он держался на нервах.

– Нет. Я еле на ногах стою. К тому же без рубашки...

– Тогда жди, я за тобой заеду. Минут через тридцать.

Волков положил трубку. Помдеж уже открыл решетчатую дверь камеры и нетерпеливо постукивал огромным ключом по стальному уголку.

– Позвонили? – дружелюбно спросил майор. – Вот и хорошо. Теперь пожалуйте...

Он сделал приглашающий жест.

– Дайте я ему врежу вначале, – раздался хриплый голос. Иванцов пришел в себя, вытер рукавом кровь и разразился отборной нецензурной бранью, за которую самый мягкосердечный судья без колебания отвешивает полных пятнадцать суток.

– Он мне нос сломал, паскуда! Дышать не могу... Где палка?

Но ему было не до палки. С трудом встав на ноги, сержант доковылял до ближайшего стула и, запрокинув голову, плюхнулся на жесткое сиденье. Уткин водой из графина смочил не первой свежести платок и положил напарнику на переносицу.

– Болит? – сочувственно спросил майор. – Чуть полегчает, давай – рапорток накатай, как он на тебя напал.

Прозвенел внутренний телефон.

– Вызывали, – подтвердил дежурный. – Пропускай.

И пояснил своим:

– «Скорая» приехала.

Потом повернулся к чужаку и заговорил совсем другим, жестким тоном:

– Долго думаешь тут маячить? Ты же порядки знаешь, ночь впереди, к чему тебе лишние проблемы? Сказали – в клетку, значит, дуй в клетку. Ну!

Тяжело вздохнув, Волков направился к решетчатой двери. В его жизни было много подобных дверей – и точно таких, и сплошных – с кормушкой и глазком, и глухих дверей автозаков... Он искренне надеялся, что они остались в прошлом, вместе с гулкими серыми коридорами, звяканьем длинных ключей, отрывистыми командами надзирателей...

В дежурку зашли высокий мужчина и сухощавая женщина в белых халатах. Мужчина нес в руках чемоданчик с красным крестом.

– Кому тут плохо стало? – спросил он, внимательно осматриваясь.

Их глаза встретились, и Волка будто ударило током. Человек в белом халате не был похож на врача! И его спутница слишком грамотно стала у двери, контролируя и дежурку и коридор... Неужели Серегин избрал такой метод вытащить его отсюда?! Но это безумие! И потом, его личность установлена, значит, надо всех... А звонок в Тиходонск? Он-то и свяжет концы! Но Серегин ничего не знает про звонок... Вот и прокол! Это будет очень, очень некрасиво!

– Нашему сотруднику, похоже, сломали нос, – обиженно сообщил майор, будто пожаловался. – Вот этот задержанный.

Зазвонил телефон.

– Задержанный? Сотруднику? – изумился мужчина в халате, переводя взгляд на хрюкающего в углу Иванцова. Такое у меня в первый раз!

Он открыл чемоданчик. Там были обычные медицинские штучки – бинты, вата, какие-то пузырьки, упаковки разовых шприцев... Волков расслабился.

– Да. Так точно. Я все понял. Есть!

Внимание всех находящихся в дежурной части сосредоточилось на врачах, хлопочущих вокруг перепачканного кровью Иванцова, между тем главное сейчас происходило у пульта дежурного. Майор разговаривал с кем-то стоя по стойке «смирно», его лицо стало еще краснее, будто вся кровь ударила в голову, свободной рукой он делал какие-то знаки помощнику, будто стряхивал с пальцев невидимую липкую гадость. Осознавший чрезвычайность ситуации, помощник тоже вскочил, но знаков не понимал и стоял в стойке готовности к немедленному исполнению любого приказа.

– Выпусти его! – полушепотом прокричал майор, положив трубку и щелкая переключателем на пульте. – Товарищ подполковник, только что звонил Дубинин, приказал вам срочно с ним связаться! – выпалил он в микрофон внутренней связи. – Да, сам, лично! Да! Что стоишь, как столб! – уже в полный голос закричал дежурный на остолбеневшего сержанта. – Выпускай капитана!

Волков понял, что Серегин избрал цивилизованный способ. А все остальные поняли, что звонок, грянувший из милицейского поднебесья, напрямую связан со странным татуированным ментом из провинциального Тиходонска.

Лязгнул замок, решетка открылась. Это было самое короткое заточение в жизни Расписного.

Майор встретил его на пороге с неизвестно откуда взявшейся щеткой в руках.

– Давайте я вас почищу! – он ловко прошелся жесткой щетиной по джинсам. – Сколько ни говорю уборщице, а скамейка там все равно грязная...

Волков не успел присесть на скамейку «обезьянника», но останавливать дежурного не стал – просто не было сил. Хотелось лечь, вытянуть ноги, расслабиться и провалиться в глубокий освежающий сон.

– Неужели и вправду министру позвонили? – откуда-то снизу спросил майор. – Ну и ну... А я что... Вы же порядок знаете: мне команду дали – я исполнил.

Закончившие работу врачи обалдело смотрели, как дежурный по отделению милиции чистит щеточкой татуированного детину, сломавшего нос милицейскому сержанту.

– Всех посторонних попрошу покинуть помещение, – распорядился показавшийся на пороге ответственный дежурный. В руках он держал отглаженную форменную рубашку с подполковничьими погонами и серый форменный галстук.

– Докторам спасибо за помощь, до свидания. Уткин, отвези Иванцова домой, пусть отдыхает. Это для вас, не ходить же голым. Погоны можно снять...

– Спасибо, снимать погоны не по моей части, – Волков отвел протянутую рубашку. – Мне ничего не надо. Сейчас за мной приедут.

– Как угодно, – сухо поклонился подполковник. Он держался с достоинством, хотя удавалось это с трудом. – Вы не должны иметь к нам претензий. Мы действовали по закону.

– Я не в претензии, – Волков сел на стул, еще не успевший остыть от Иванцова, откинулся на спинку, почти как тот, и закрыл глаза.

Помявшись несколько секунд в неловкости, подполковник ушел.

– А мне что теперь делать? – спросил у дежурного лейтенант с булочкоподобным лицом.

– Увольняйся, пока не поздно, – не открывая глаз, посоветовал Волков.

Лейтенант встрепенулся.

– Почему? Вы будете жаловаться?

– Нет. Просто ты этими шакалами не командуешь, а отвечать за них обязан. Рано или поздно они подведут тебя под статью.

Больше тиходонец не разговаривал: сидел с закрытыми глазами, скрестив на татуированной груди могучие татуированные руки, и непонятно было – спит он или бодрствует.

Через полчаса в дежурную часть стремительно зашли три человека – высокие, крупные, с решительными лицами и резкими движениями. Один был в тонком и даже на вид очень дорогом летнем костюме с галстуком, его спутники тоже в костюмах, но попроще. Почему-то автоматчик у входа ночных визитеров не остановил и даже не доложил об их приходе.

– Ты точен, Серж! – капитан Волков поднялся навстречу человеку в дорогом костюме.

– Как всегда, Волк!

Они крепко обнялись.

– Тут все в порядке? – Серж строго, как надзирающий прокурор, осмотрел дежурный наряд.

– Так точно! – подчиняясь велению души, доложил майор. – Разобрались!

– Ну ладно...

Один из его спутников развернул белую рубашку с длинными рукавами. Волков быстро надел ее и наглухо застегнулся. Рубашка оказалась впору.

– Поехали!

Все четверо вышли на улицу, где у машин их ожидали еще несколько человек. Охранники распахнули дверцы напоминающего черную каплю «Мерседеса-600», Серж и Волк сели на заднее сиденье, сопровождающие погрузились в огромный черный джип, и кавалькада растворилась в изобилующей чудесами московской ночи.

– Ты когда-нибудь видал, чтобы капитана-мента на таких тачках возили? – спросил майор.

– Не-а...

Лейтенант покачал головой.

– А чтобы капитан-мент был так синькой расписан?

Жест повторился.

– А чтобы за капитана-мента заступался генерал, замнач Главка?

Лейтенант покачал головой в третий раз.

– То-то же! – назидательно сказал дежурный. И задумчиво продолжил: – Темный парень! Очень темный... Шкура одна, нутро другое... Мы тоже не святые, но нам до него далеко! Чужой он, хотя с нашей ксивой... И руб за сто даю – он вообще никакой не Волков! А может, и не Владимир Григорьевич...

Тут майор как в воду смотрел. Бывшего задержанного действительно звали по другому. И он привык быть чужим для всех. Почти для всех.

Часть первая.

ВЫПИТЬ БАВАРСКОГО

Глава 1.

Уроки рисования

Настоящая его фамилия была Вольф. Вольдемар Генрих Вольф – чистокровный немец. На роду у него было написано родиться в ссылке в степях Казахстана, но в начале шестидесятых повеяло оттепелью, и при большом желании и определенном упорстве уже можно было снять штамп спецпереселенца. Вольф-старший, которому упорства занимать не приходилось, это и сделал, после чего вывез крепкотелую блондинку Лизхен из Караганды и вступил с ней в законный брак.

В шестьдесят четвертом родился Вольдемар, причем не в одном из разрешенных к проживанию захолустных городишек, а в крупном южном краевом центре Тиходонске.

– Нам, конечно, здесь не положено, – усмехался отец. – Тиходонск в «минусе сто[8]» на двадцатом месте. Но там тоже дураков хватает...

Он показывал большим пальцем куда-то за плечо.

– Прошляпили немца.

После работы Генрих любил забрести в парк Революции и посидеть в «шапито» – так завсегдатаи называли пивную: круглая, с островерхой брезентовой крышей, она действительно напоминала передвижной цирк. Столики стояли вокруг, на асфальтовом пятачке, но часто их переносили прямо на землю, под деревья или в кусты – если надо было к паре кружек пивка добавить «прицеп» из чекушки «беленькой».

Сидеть на свежем воздухе, потягивая плотный, густо пахнущий ячменем напиток, Генриху очень нравилось. После мутного карагандинского пойла, которое разливала в душном подвале толстая неопрятная казашка, тиходонское «Жигулевское» не только радовало желудок, но и согревало душу, приближаясь к недостижимому идеалу – настоящему баварскому, которое никто из знакомых Генриха не пробовал, но о котором из поколения в поколение грезили все мужчины в Поволжье, а потом в казахстанской ссылке.

Баварское среди немецких колонистов из разновидности пива превратилось в некий фетиш, многозначащий символ. «Я еще выпью свою кружечку баварского» – это распространенное выражение означало надежду на лучшую жизнь и не обязательно связывалось с мюнхенской или кельнской пивной: скорее, просто с благополучием, достижением жизненных целей, разрешением всех житейских проблем.

В «шапито» Генрих обзавелся массой знакомых, которым представлялся как Гена и вполне проходил за «своего парня» – среднего роста и телосложения, чуть сутуловатый, с редеющими светлыми волосами, гладко зачесанными назад, в кургузом поношенном пиджачке – он ничем не выделялся среди посетителей пивной. Впрочем, была одна странность: он не признавал ни сухую, коричнево-прозрачную тарашку, ни янтарных, мясистых, истекающих жиром лещей, ни другую вяленую рыбу, которая испокон веку сопровождает на Дону питие пива и во многом определяет успех и законченность этой процедуры.

«Мертвая рыба, ее есть нельзя», – думал он про себя, но вслух ничего не говорил, только вежливо улыбался и отрицательно качал головой. Он никогда не погружался в пучину национальных проблем, охотно поддерживая обычный расейский разговор «за жизнь». В отличие от большинства случайных собеседников, сам Генрих был искренне доволен жизнью.

– Здоровье есть, руки есть, семья есть! Считай – все есть! – говорил он изредка наезжающему в гости дяде Ивану, которого на самом деле звали Иоган.

Они сидели на «праздничном» месте – в комнате, за приставленным к окну шатким столиком, накрытым не повседневной, с полустершимся узором, клеенкой, а накрахмаленной белой скатертью. В графине плескалась чуть зеленоватая, настоянная на лимоне водка, а кроме обычных для российских застолий тончайших, потеющих соком, ломтиков «Любительской» колбасы и ноздреватого «Голландского» сыра, в эмалированной ванночке жирно серел селедочный форшмак, остро пахли поджаренные в растительном масле и натертые чесноком ломтики черного хлеба. В отличие от некоторых обрусевших немцев, Лиза не забыла национальную гастрономию и для угощения гостя готовила на общей кухне айсбан, фаршированный говяжий желудок или жареные мозги.

– Давай за это и выпьем, дорогой Иоган! – добродушно гудел Генрих, искренне полагающий, что его благополучие для гостя очевидно. – За то, что все есть!

Младший Вольф сидел на кровати в углу над разобранным будильником и смотрел, как без чоканья опрокидываются рюмки.

– Нет, Генрих, самого главного у тебя нет, – возражал дядя Иван, ложкой отправляя форшмак прямо в рот. Подвыпив, он становился желчным и задиристым. – Родины у тебя нет. Своей земли нет. А главное – национального самосознания нет. Ты не хочешь бороться за наши права. Ты равнодушный, словно русский. Ты не подписываешь наши письма, не ходишь на демонстрации...

Маленький Вольдемар на всю жизнь запомнил эти длинные, тягучие и неприятные для отца разговоры. Иногда, в запальчивости, дядя Иван переходил на немецкий, и отец по-немецки отвечал, но и тогда мальчик все понимал, потому что Лизхен целенаправленно обучала сына родному языку.

– Я родился в Союзе, Иоган, – в очередной раз повторял Генрих, меланхолично двигая челюстями. В отличие от гостя, он очень тонко намазывал форшмак на поджаренный хлеб. – И родители мои жили здесь. И сын мой растет здесь. Я уже больше русский, чем немец.

– И это очень плохо, Генрих. Ты назвал сына Вольдемаром – зачем? Чтобы он мог называться по-русски, Владимиром? А сам ты как представляешься – Геной? Это ассимиляция, утрата родовых корней!

Дядя Иоган вытирал жирные губы и обличающе наставлял на отца указательный палец.

– Да, твои родители жили здесь, но тогда у нас была своя область. А что у нас есть сейчас? Завтра я отправлю петицию в Верховный Совет, под ней тысяча подписей честных немцев, они хотят немецкую автономию! Подпишись и ты, стань в наши ряды! Давай вместе добиваться немецкой республики!

Отец недовольно щурился.

– Добиваться, говоришь? А кем ты там будешь?

– Кем-нибудь в правительстве. У меня большие заслуги перед народом, я могу стать и премьер-министром...

– А я все равно буду водопроводчиком. Так зачем мне твоя борьба?

Дядя Иван начинал злиться.

– Ты странно рассуждаешь, Генрих. В тебе вообще много странного. Например, очень странно, что ты попал жить в Тиходонск. А все наши – в глуши, в селах: кто на Кубани, кто на Волге...

Отец терял терпение и постепенно заводился:

– В тебе тоже много странного, Иоган! Ты прекрасно знаешь про фиктивный брак с Ольгой Коростылевой. Она местная, вернулась в Тиходонск, как дочь реабилитированных, это положено по закону. А меня прописали к ней автоматически... Потом мы развелись, и я зарегистрировался с Лизой...

Дядя Иоган хитро смеялся и качал пальцем.

– Очень просто у тебя получается, Генрих, очень просто! Вот если бы я захотел поселиться здесь, то мне и десять фиктивных браков не помогли бы! Никто бы меня не прописал, и такую комнату в самом центре никто бы не дал!

Комната у них действительно была неплохая – высокая, светлая, площадью метров в двадцать. Служебная жилплощадь в старой, обреченной на снос части города. Ветхие двух-трехэтажные домишки с наружными железными лестницами и приспособленными удобствами, насквозь проржавевшими трубами, кранами и стояками, плохо сложенными печками, переделываемыми постепенно под газовые форсунки...

Рядом чернела пустыми оконными проемами разбомбленная еще в войну пятиэтажка с треснувшим фасадом и провалившимися междуэтажными перекрытиями. По ночам здесь собиралась окрестная шпана: жгли свечку, играли в карты, пили водку, будоражили окрестности взрывами визгливого смеха или густого тяжелого мата, иногда вспыхивали короткие жестокие драки, после которых на битых кирпичах оставались потеки крови, а то и распростертые в беспомощных позах тела.

Участковый дядя Коля Лопухов, в тесном, перетянутом портупеей потертом мундире, отыскивал и сажал виновных, но к этому времени возвращались посаженные ранее, и все шло по-старому.

Лопухов боролся со шпаной, а Генрих Вольф – с текущими трубами, капающими кранами и забитыми стояками: он работал сантехником в жэке.

Прилежного и безотказного немца ценил управдом, инженер и женщины из бухгалтерии. Другие работяги – дворники, электрики, плотники, слесаря – относились настороженно, не понимая, почему он вкалывает на чужих, как на себя, и почему после работы может выпить пива либо четвертинку водки, а в перерыв – капли в рот не возьмет. Вначале в этом видели какой-то подвох, потом смирились, как с безобидным национальным чудачеством: мол, немец – он немец и есть.

Много лет с хохотом рассказывали историю, которая приключилась с Вольфом в самом начале его работы, эта история вышла за пределы жэка и пошла гулять по городу как смешной анекдот. А дело было так: в обед Генрих оставил без присмотра сумку с инструментами, и у него украли разводной ключ. Он, естественно, принялся искать – заглядывал под стулья, шарил по закоулкам, сидел, наморщив лоб, и мучительно вспоминал, где мог его забыть.

Коллеги покатывались со смеху и объясняли глупому, что искать ничего не надо: разводку спиздили, покупай новую и больше никогда не бросай без хозяйского пригляда. Но проживший всю жизнь в немецкой колонии, Генрих не слушал, отрицательно качал головой и продолжал поиски. Посмотреть на бестолкового немца сбежались все сотрудники жэка, и уже целый хор голосов объяснял бедолаге реалии российской действительности.

Не желая казаться полным дураком, Вольф решил неумолимой силой логики обосновать свои действия.

– Вот скажи, Сергей, – обратился он к напарнику. – У тебя есть свой разводной ключ?

– Есть, – кивнул тот.

– А у Петра есть?

– Есть.

– А у Васи есть?

– Тоже есть.

– У всех есть свои ключи?

– У всех.

– Вот видишь! – Генрих торжествующе улыбнулся. – Кто же мог украсть мой? Зачем ему два ключа?

Но в ответ раздался такой хохот, что Вольф понял: российская действительность сильней любой логики.

Генрих быстро приобрел самую высокую квалификацию, и жильцы квартир в их районе с удивлением отмечали, что краны, которые приходил чинить этот молчаливый, непривычно опрятный слесарь, больше уже не протекали.

Белокурая Лиза работала нянечкой в детском саду по соседству, и это было удобно во всех отношениях – грудного Володю она могла кормить, ненадолго отлучившись с работы, а когда ему не было еще и года, он уже лежал в казенной кроватке рядом с детьми, за которыми ухаживала его мать.

– Я правда всем доволен, Иоган, – совершенно искренне убеждал Генрих непримиримого земляка, когда они уже разделывались с фаршированным желудком. – В жэке на Доску почета мою фотографию повесили. Лизу тоже заведующая уважает. Она там такую чистоту навела, да еще музыкальные уроки дает... Садик стал одним из лучших в районе!

Генрих не мог долго сердиться и, опять благодушно улыбаясь, разливал по стаканам остатки водки.

– Что ни говори, а нам с Лизой везет на добрых людей и хорошее начальство!

Иоган дожевывал последний кусок и сочувственно тряс головой.

– Дурак ты, Генрих. Они потому добрые и хорошие, что вы с Лизхен все жилы из себя вытягиваете и за них работаете!

– А если даже и так? – Генрих опускал глаза. – Ну, помогли немного... Нам ведь это не трудно...

– На дураках воду возят! А все потому, что ты живешь на чужой земле! – гнул свое Иоган. – И забываешь, что у тебя растет сын! Ему тоже не сладко будет жить на чужбине!

Вольф отмахивался.

– Какая там чужбина! Он укоренится еще крепче, чем я, станет совсем своим. И он еще выпьет свою кружку баварского!



«Не любит, не любит этот белоголовый дисциплины. И виниться не любит. Стоит почти весь урок в углу, а ни разу не переступил с ноги на ногу. И смотрит, гаденыш, не отводя взгляда, будто не классный руководитель перед ним, а пустое место...»

У Константина Константиновича длинное худое лицо, длинный, висюлькой расширяющийся книзу нос, длинные пегие волосы, свисающие вдоль щек. Ему кажется, что это богемно: художники всегда отличались от остальных, не отмеченных печатью таланта людей. Он похож на пуделя, ученики дали ему прозвище Псин Псиныч. Сейчас он наклонился к глиняной вазе на столе, чуть поворачивает ее, чтобы свет лучше разливался по выпуклому, залитому глазурью боку. Вытянутый бежевый пуловер расстегнут, мятые коричневые брюки едва прикрывают щиколотки. Узкий ремень сильно потерт в нескольких местах, как будто раньше его носили другие люди. Обут Псин Псиныч в нелепые желтые босоножки, служащие ему сменной обувью круглый год.

Весь облик учителя рисования отвратителен и враждебен Вольфу. Но что делать? Если бы быстренько вырасти, стать директором школы и поставить самого Псиныча в угол – вот так, отделив от всего остального класса, как презираемого и никому не нужного чужака... Или найти волшебную палочку и превратить его в облезлого злого пуделя. Или дать кулаком в нос изо всех сил, чтобы юшка брызнула! Это проще всего, и не нужно никакой волшебной палочки, и директором становиться не надо. К тому же волшебных палочек не бывает, да и директором не каждый может, а кулаки у всех есть. И у него есть, но еще маленькие. Надо подрасти, набраться сил... А пока терпеть... Отец так и учит: терпи и виду не показывай! Но уж очень это противно...

Теперь кувшин стоял идеально. Константин Константинович сосредоточился на приятном: вспомнил, как заглянул на перемене в спортзал, осмотрел раздевалки, сделал Зайцевой замечание за капроновые чулки и взрослый бельевой пояс, подсадил Смирнову на кольца... И сейчас после звонка надо будет проверить душевые... Никто из учителей туда носа не кажет – пусть девчонки делают что хотят... Но должен ведь быть порядок! Вот он, Константин Константинович, и будет присматривать за порядком...

Душевное равновесие восстанавливалось, только пристальный взгляд прищуренных голубых глаз, от которого, казалось, вот-вот прогорит пуловер, не давал ему полностью прийти в норму. Ну да черт с ним, этот волчонок не стоит того, чтобы тратить на него нервы!

Константин Константинович не спеша подошел к Вольфу.

– Надумал? Теперь будешь рисовать? Тот еле заметно кивнул.

– Садись на место. Ты сам у себя украл столько времени, что можешь и не успеть. А тогда я поставлю тебе двойку в журнал. Такую то-о-о-ненькую...

Володя сел за парту и отодвинул глянцево-белый лист, на котором жирно синела паукообразная свастика.

– Что, опять за свое? – учитель повысил голос. – Больше бумаги у меня нет! Где я ватмана наберу на твои капризы? Переверни и рисуй! Или тебе нужен повод, чтобы отказаться трудиться?

Белоголовый пацан сидел в той же позе, крепко сжав губы и глядя прямо перед собой.

– Ну хорошо, я сам сделаю...

С примирительной улыбкой Псин Псиныч наклонился и перевернул лист, но и на другой стороне сидел точно такой паук. Учитель в несколько движений заштриховал свастику карандашом. Грифель раздраженно скрипел по меловой поверхности.

– Вот и все, считай, что ничего здесь нет! Рисуй вазу рядом...

– На этом листе я рисовать не буду, – тихо, но твердо проговорил мальчик.

– Не будешь?! – примирение сорвалось, учитель разозлился не на шутку. – Тебе, паразиту, лишь бы от работы увильнуть! Может, ты сам поставил крест, а сейчас строишь обиженного! Смотри, как бы у тебя на лбу такой не вырос!

Псин Псиныч протянул руку, чтобы ткнуть пальцем в упрямый лоб, но Вольф отдернул голову, слегка ударив по учительской ладони.

– Ах так?! – задохнулся Псин. – Ты посмел драться?! Ну все, мое терпение лопнуло! На перемене пойдем к директору!

Псин Псиныч трясся от ненависти. Схватить бы сейчас эту белобрысую гниду да ткнуть носом в парту, растереть по листу, чтоб действительно отпечаталась свастика на лбу! Так нет, в советской школе надо цацкаться с немецким ублюдком, расшатывать нервную систему! Что ему директор – он и там будет стоять, не опуская головы, пялить свои наглые голубые стекляшки! А вот если дать ему пару раз кулаком или этой вазой по затылку – тогда башка сразу опустится!

Прозвенел звонок. В классе поднялся гомон, захлопали крышки парт. Володя вскочил, положил злополучный лист перед Колей Шерстобитовым и быстро сделал то, что Псин Псиныч мечтал сделать с ним – со всего размаху ткнул его лицом в плохо заштрихованную свастику. Раздался громкий вскрик, по ватману разбежались красные капли и брызги.

Вмиг наступила зловещая тишина, которую прорвал дикий визг Псин Псиныча.

– Ну бандит, я тебе покажу!

Кинувшись вперед, он вцепился костлявыми руками в горло Вольфа, выволок из класса и, как ястреб цыпленка, потащил по коридору, не замечая испуганных взглядов учеников и учителей. Он только чувствовал хрупкость зажатой в ладонях детской шеи и явственно ощущал, что едва уловимый миг отделяет его от того мгновения, когда под судорожно стиснутыми пальцами хрустнут шейные позвонки: одно усилие – и все...

Это ощущение неожиданно возбудило учителя рисования, причем гораздо сильнее, чем голые тела тонконогих девчонок в душе или раздевалке. Происходящее вокруг вдруг заволокло туманом, уши заложило ватой, все чувства сконцентрировались внизу живота, где пульсировал горячий, остро напряженный отросток.

Под руками придушенно бился, что-то кричал и безуспешно пытался вырваться белобрысый, но Псиныч, уже не владея собой, продолжал сжимать пальцы. Внезапно вдоль позвоночника пробежал электрический разряд, все тело содрогнулось, и острое напряжение внизу прорвалось тугими выбросами спермы: раз, два, три... Такого легкого оргазма у холостого, чуравшегося женщин Псиныча никогда не случалось. Добиваться семяизвержения каждый раз приходилось тяжким трудом и всевозможными ухищрениями.

Ошеломленный, он сдавленно икнул и разжал руки. Туман вокруг рассеялся, уши отложило. Педагог стоял у директорского кабинета, вырвавшийся Вольф, спасаясь, сам распахивал дерматиновую дверь. Рядом стояли географичка с химичкой, они вытаращили глаза и осуждающе качали головами.

– Что с вами, Константин Константинович? Вы же его чуть не задушили! И у вас такое лицо... – Не дослушав, он рванулся за Вольфом. В штанах было мокро и противно, казалось, что эту мокроту можно увидеть со стороны.

Дородная женщина в строгом синем костюме и с туго стянутым на затылке узлом волос подняла голову от бумаг:

– Что за беготня? Кто за кем гонится?

Взъерошенный Вольф тер покрасневшую шею и тяжело дышал. Учитель тоже тяжело дышал и машинально отряхивал ладонью брюки.

– Что случилось? – раздраженно повторила директриса.

К Псинычу вернулся дар речи.

– Опять эти немецкие штучки, Елизавета Григорьевна. Этот тип сорвал урок: отказывался выполнять классное задание, ударил меня, избил до крови ученика! На педсовете я буду ставить вопрос об исключении, и многие товарищи меня поддержат...

– Вот как? А меня вы с «товарищами» уже не принимаете в расчет?

Историк по образованию, директриса была крутой руководительницей и любила повторять знаменитую, несколько переиначенную фразу: «Школа – это я».

– Но сколько можно терпеть? Почему из-за какого-то Вольфа...

– Минуточку! – директор хлопнула ладонью по столу. – Пролетарский интернационализм еще никто не отменял! Я член райкома партии и депутат райсовета, поэтому в таких делах разбираюсь лучше вас и ваших «товарищей»! И фракционной деятельности за своей спиной не потерплю!

– Речь идет об укреплении дисциплины, – тоном ниже забормотал Псиныч.

– Кстати, о дисциплине...

Елизавета Григорьевна сняла очки в стальной оправе и задумчиво принялась грызть заушник.

– У нас всего четыре учителя-мужчины, но, когда болеют военрук или трудовик, вы не соглашаетесь вести за них уроки. А часы физкультуры сами выпрашиваете у завуча! Причем мальчиков отправляете гонять мяч, а с девочками занимаетесь вплотную: подсаживаете на турник, поддерживаете на брусьях...

– Это клевета! – густо покраснел Псин Псиныч. – Я знаю, кто распространяет такие слухи...

– Что клевета? Что вы больше любите физкультуру, чем труд или военную подготовку?

– Я вообще не понимаю, какое это имеет отношение к поведению ученика...

– Ладно, можете идти. С ним я сама разберусь. Оскорбленный Константин Константинович с гордо поднятой головой вышел из кабинета и даже прикрыл дверь чуть громче, чем допускает почтительность к начальству. Директриса перевела взгляд на красную шею мальчика.

– Ты в каком классе? Фамилия, имя? Напомни.

– В пятом. Владимир Вольф.

– Ах да, из-за фамилии тебя дразнили волком...

– Моя фамилия Вольф.

– Я понимаю. Хотя ты же знаешь, что означает твоя фамилия, да? Ну ладно... За что же ты избил товарища?

– Пусть не обзывается, – глядя в пол, буркнул Вольф. Ему было неприятно это говорить: вроде как сам ябедничает.

Елизавета Григорьевна устало вздохнула.

– Опять волком? Или придумал какую-нибудь другую кличку?

– У меня нет клички.

– Да ну? Странно. Тогда я вообще ничего не понимаю.

Елизавета Григорьевна поднялась из-за стола, заложив руки за спину, прошлась по кабинету. На синем лацкане ярко выделялся красный флажок.

– За что же ты ударил одноклассника?

– Он мне свастику нарисовал. И обзывал по-всякому... Немцем, фрицем, волком...

– Вот видишь! Почему же ты говоришь, что у тебя нет клички?

Вольф упрямо мотнул головой.

– Нет. Кличка – это когда навсегда, когда не нужно имя. Когда все признают. И сам, и остальные...

– Например? – директриса остановилась, полуобернувшись.

– Гитлер. Сталин...

Он хотел продолжить ряд примеров, но осекся – вместо третьего слова явственно прозвучало многоточие.

Елизавета Григорьевна нахмурилась. Проявлять прозорливость не хотелось, и вообще разговор получался какой-то скользкий – на всякий случай лучше выдержать паузу подольше, кто знает, как можно будет истолковать любые слова, сказанные сразу же, сейчас.

Размышляя, она прошлась – от окна к двери и обратно. Нет, это не просто оговорка. Это позиция. Вот он какой ряд выстроил, вот на кого руку поднял! Этак и до идеологической диверсии недалеко... Недаром в райкоме постоянно напоминают о бдительности, да и куратор из органов предупреждает каждый раз... Придется звонить и в райком, и Александру Ивановичу...

– Ты это сам придумал или кто-то научил? – Голос директрисы был ледяным. – Тут пахнет антисоветчиной. Ни один советский пионер до такого бы не додумался!

– А что я такого сказал? – мальчик испугался. Слово «антисоветчина» иногда проскальзывало в разговорах отца с дядей Иваном. И он понимал, что за ним кроется нечто ужасное и опасное для семьи.

– Ты знаешь, что ты сказал. И знаешь, чего не сказал! А я теперь знаю, о чем ты думаешь! Мало того, что избиваешь учеников, срываешь уроки, так ты еще держишь фигу в кармане, смеешься над нашими ценностями! Ты помнишь про Гитлера, а надо помнить о Кларе Цеткин и Розе Люксембург! И... И...

Елизавета Григорьевна запнулась. Она хотела еще назвать немецкого коммуниста Тельмана, но забыла, как его звали, а без имени получалось слишком фамильярно. От этой неловкости она разозлилась по-настоящему.

– Убирайся, я не хочу тебя видеть! Завтра же пусть отец придет в школу!



В классе уже никого не оказалось. На парте Вольфа одиноко валялся выпотрошенный и перевернутый портфель. По проходу веером разбросаны книжки и тетрадки. На каждой обложке нарисована свастика. Синими и фиолетовыми чернилами. Шерстобитову кто-то помогал.

Володя тяжело вздохнул и стал собирать опоганенные учебники и тетради. Больше всего ему хотелось выбросить их в мусорник. Но приходилось, отряхивая смятые листы от оранжевой мастики, складывать все обратно в портфель. Он знал, что резинкой стереть эти позорные знаки не удастся. Поэтому достал ручку и стал обводить их квадратом – получались окошки, какие он рисовал на домиках еще до школы, совсем маленьким. И вспомнил, как отец учил его рисовать окна побольше:

– Вроде дом как дом, а похож на тюрьму, не жалей света!

Теперь такими окошками изрисовано все – и книги, и тетради, и листы ватмана, и стены подъезда рядом с квартирой. Их ничем не сотрешь. А если сотрешь – появятся новые. Десятки, сотни окон. Но свет сквозь них не проникает, наоборот – вязко продавливается мрачная и плотная чернота, наполняющая душу отчаянием. Наверное, дядя Иван прав – лучше жить там, где ты такой же, как все вокруг. Тогда никто не поставит тебе позорное клеймо!

Он вышел на школьный двор. Дул холодный осенний ветер. Домой идти не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Даже жить. Он чувствовал, что попал в невидимую, но клейкую и очень прочную паутину, придающую его словам совершенно другой, очень опасный смысл. Он запутался в ней, выпачкался липкой грязью, и отмыться невозможно... Выход один – побежать по крутому спуску к Дону и прыгнуть с длинного причала в быструю серую воду... А лучше – с высокого моста, тогда точно не выплывешь...

В поредевших кустах, за гипсовым памятником пионерам-героям, кучковались незнакомые пацаны.

– Кончайте, дураки, пойдем в овраг за школу! Говорю – она сама вспыхнет! Без всяких спичек!

– Чо ты тулишь? – один из компании явно работал под блатного: развязные дерганые движения, косой, спадающий на глаза чубчик, наглый вызывающий тон. – Марганец, кислота... Туфта все это. Если не зажечь, ничего и не будет... Ну-ка, дай сюда!

– Кончай, говорю!

Резко размахнувшись, чубатый бросил бутылку прямо в памятник. Раздался звон стекла, гулко хлопнуло, вырываясь на свободу, пламя.

– Атас! – ломая кусты, пацаны бросились врассыпную. Вязкая, чадно горящая жидкость стекала по выкрошенному бетону, растекалась по асфальту, а огонь, набирая силу, с шумом рвался ввысь. Черными клубами валил густой, удушливый дым. Треща, загорелись сложенные грудой высохшие венки. Павлик Морозов и Валя Котик оказались в костре, как жертвы инквизиции на публичном аутодафе.

Володя огляделся по сторонам – двор был пуст, лишь вдали сидели на скамейке несколько девчонок. Напряженный взгляд выхватил истрепанную мешковину на мусорном баке, Вольф схватил ее и бросился к пожару.

– Вот вам! Вот вам! Вот вам! – он остервенело лупил по пламени, а может быть, по собачьей морде Псин Псиныча, продувной физиономии Коли Шерстобитова, ледяной отчужденности Елизаветы Григорьевны, по нестираемым свастикам, по невидимой липкой паутине, по стене отчуждения, отделяющей его от сверстников...

Жар обжигал лицо, дым выедал глаза и черным горьким комом забивал горло, летящие во все стороны искры прожгли рукава куртки, брызги горящего бензина больно обожгли руки. Огненные струйки обтекали ботинки.

– Вот вам! Вот вам! Вот вам! – ничего не видя и задыхаясь, Володя махал тряпкой, не боясь смерти, напротив – желая погибнуть, чтобы тем самым доказать всем, что никакой он не фашист, не ганс и не волк, а самый обычный советский пионер, такой же, как все.

– Ты что, пацан! Назад, сгоришь! – Сильные руки выдернули его из огня. Главное было уже сделано: сбитые с постамента венки догорали на асфальте – сухие цветы скручивались и корежились вокруг проволочного каркаса. Пионеры-герои остались невредимыми, только белые гипсовые ноги слегка закоптились. Мешковина в руках горела, и Володя отбросил ее в бессильно всхлипывающее внизу пламя. – Ты что, с ума сошел? – это кричал Фарид, дворник. – У тебя же ботинки горят! Так и на тот свет попасть недолго!

Вокруг толпились неизвестно откуда взявшиеся люди – взрослые и школьники, испуганно смотрели подбежавшие девчонки, властно отдавала команды Елизавета Григорьевна. Потом чужие и знакомые лица отношение сотрудника к подаркам завертелись вокруг, пионеры-герои перевернулись, и Вольф потерял сознание.



Неделю он пролежал в больнице: ожоги рук, ног, отравление дымом. Случай наделал шуму и привлек внимание общественности. По радио передали про героизм школьника, фактом заинтересовался корреспондент городской газеты. В районе сказали, что Вольфу положена медаль «За отвагу на пожаре». Теперь Елизавете Григорьевне следовало проявить рассудительность и гибкость, чтобы не испортить впечатления о школе.

– Поступок, конечно, патриотический, но этот мальчик не совсем в ладах с дисциплиной, – комкая кружевной платочек во влажных ладонях, честно рассказывала она в райкоме партии. Это называлось «посоветоваться». – Недавно избил ученика... Правда, тот обзывал его немцем и фашистом...

– Вот видите! – Секретарь по идеологии – озабоченный вид, костюм, галстук, пробор – понимающе развел ладони. – Значит, у ребенка были причины! Это, конечно, промах в воспитательной работе, но спасение памятника перевешивает мальчишескую драку. А вам надо усилить интернациональное воспитание в школе!

– Конечно, обязательно! – истово кивала Елизавета Григорьевна, как будто сама превратилась в старательную ученицу перед строгим учителем. Происшедшее накануне в директорском кабинете сейчас выглядело совершенно по-иному, и высказывать какие-либо догадки об «антисоветских намеках» было совершенно невозможно: клейкая паутина сгорела в дымном огне у памятника пионерам-героям.

– А этот подвиг мы широко обсудим – в классах, на школьной линейке. И даже... Хочу с вами посоветоваться: может быть, представим мальчика к медали? Ведь он действительно рисковал здоровьем... Как вы считаете?

Благородный пафос звучал в голосе директрисы, глаза горели возвышенным стремлением к справедливости.

– К медали? – секретарь на миг задумался. – А что, он действительно настоящий немец?

– Чистокровный. И отец немец, и мать, – пафос в голосе исчез, глаза погасли. – Из поволжских, потом были в ссылке в Караганде...

– Тогда не стоит перегибать палку. Ведь настоящего пожара и не было. Так, костер... Просто воздать должное смелому мальчику – этого достаточно. Подвиг должен быть типичным – думаю, у нас достаточно своих героев. Вы меня понимаете?

– Конечно, – убежденно кивнула Елизавета Григорьевна.

– И надо отыскать тех негодяев, которые подняли руку на наши святыни! А всем руководителям удвоить бдительность и непримиримость к враждебным вылазкам!

– Обязательно надо! – кивнула Елизавета Григорьевна еще раз.



Маленький Вольф об этом разговоре не узнал, хотя в полной мере ощутил его последствия. На следующий день после перевязки озабоченный врач отвел его в кабинет заведующего отделением. У Володи испортилось настроение: он решил, что раны заживают не так, как надо, и долгожданная выписка откладывается. Но главного ожоговика в кабинете не оказалось – на его месте сидел незнакомый мужчина средних, по оценке пятиклассника, лет. Он был в темном костюме, белой сорочке и черном галстуке. Наблюдательный Володя обратил внимание на гладко выбритое лицо, аккуратный пробор в густых черных волосах и пронзительный взгляд серых глаз.

– Здравствуй, герой! – приветливо улыбнулся незнакомец и протянул через стол сильную руку. – Меня зовут Александр Иванович. Садись, поговорим немного. Если, конечно, у тебя есть время и желание.

– Есть, – ответил Вольф. У Александра Ивановича была открытая улыбка, и с первых минут общения он вызывал симпатию и расположение. – Только о чем говорить?

– О тебе и о том, что произошло. Ты молодец и совершил героический поступок. Но ведь ты тушил пожар, который вспыхнул не сам по себе...

Улыбка исчезла, лицо Александра Ивановича стало строгим.

– Это поджог! Враги подожгли пионерский памятник. И тебя подожгли, из-за них ты лежишь в больнице!

– Да какие враги, – Володя отмахнулся забинтованной рукой. – Никаких врагов там не было. Просто пацаны баловались. Дураки...

– Может, и так, – легко согласился Александр Иванович. – Что за пацаны? Ты их знаешь?

Вольф покачал головой.

– Они не из нашей школы. Да и не из нашего квартала. Я их никогда раньше не видел.

– А узнать сможешь?

Володя сосредоточился.

– Одного, наверное, смогу. Того, кто бросал. А вы кто? Из милиции?

Александр Иванович снова улыбнулся.

– Нет, Володя. Я из горкома комсомола. Но нас такие ребята интересуют не меньше, чем милицию. Ведь они будущие комсомольцы, и мы должны удерживать их от вредного баловства. Поэтому, когда ты выпишешься, я попрошу тебя поискать этих «шалунов». Они живут и учатся где-то поблизости, ведь не стали бы они тащиться с зажигательной бомбой через весь город. Правда ведь?

– Правда, – подтвердил Вольф.

– Покрутись возле соседних школ, походи по дворам, паркам, ну где обычно собираются пацаны... Если встретишь, виду не подавай, постарайся узнать – как зовут, где живут, где учатся... И скажешь мне.

– А где я вас найду?

– Я тебе дам свой телефон...

Александр Иванович на миг задумался.

– Нет, пока лучше так: я сам тебя найду. Дней через десять. Хорошо?

Приобняв Володю за плечи, Александр Иванович проводил его до двери.

– Выздоравливай, парень, – тепло сказал он на прощание. – Рад был с тобой познакомиться. Думаю, мы подружимся.

Вконец очарованный Вольф уже переступал через порог, когда новый знакомый придержал его за локоть. Он вновь стал строг и серьезен.

– Будь взрослым, Владимир, следи за своими словами. И выбрось из головы глупости насчет кличек. Запомни, клички бывают только у собак и врагов!

Мальчик замер. Сердце в груди тревожно забилось.

– Откуда вы знаете?

– Сорока на хвосте принесла. А вообще-то, я все про тебя знаю. Ну ладно... Забыли. Мы же друзья!

И он улыбнулся своей замечательной улыбкой.



Еще через день в больницу прибыла целая делегация из школы: одноклассники в парадной форме «белый верх, черный низ» и отутюженных пионерских галстуках, официально-торжественная Елизавета Григорьевна с черной «бабочкой» на белоснежной блузке и свежей, волосок к волоску, прической и Константин Константинович, непривычно выглядящий в костюме и вычищенных туфлях. Замыкал шествие школьный фотограф дядя Сеня в своем обычном затрапезном виде. Смущенный Володя съежился и по горло натянул одеяло.

– Как ты? Молодцом? – Елизавета Григорьевна дружески потрепала его по голове. – Держись. Пионер – всем ребятам пример!

Константин Константинович с улыбкой выложил на тумбочку кулек яблок и несколько бутылочек яблочного сока. Председатель совета отряда Симонова, розовея лицом, сунула в перебинтованные руки коробку конфет. Сердце у Вольфа заколотилось: Симонова ему нравилась, но была далекой и совершенно недоступной, а тут вот она – рядом, да еще и конфеты дарит.

– Дорогой Володя, мы гордимся твоим поступком, это настоящий подвиг, – заученно заговорила девочка. Дядя Сеня, меняя ракурсы, щелкал видавшим виды «ФЭДом». Сердце героя колотилось еще сильнее.

– Весь класс ждет твоего скорейшего выздоровления и... И мы все будем брать с тебя пример!

Симонова перевела дух и оглянулась на директора.

– Теплей надо. Катюша, сердечней.

Елизавета Григорьевна одобрительно улыбнулась и перевела взгляд на классного. Константин Константинович откашлялся.

– Что было, то быльем поросло, – сказал он. – Кто старое помянет – тому глаз вон. А сейчас...

Все повернулись к высокой обшарпанной двери, она открылась, и в палату как-то бочком вошел Коля Шерстобитов с распухшим носом и вздувшейся верхней губой. Володя решил, что их будут мирить и ему придется извиниться. И был готов это сделать. Происходящее растрогало мальчика и смягчило душу. Он не привык к вниманию и заботе со стороны посторонних людей, не привык к подаркам. А оказалось, что его не забыли, о нем думают, беспокоятся. Елизавета Григорьевна – добрая и ласковая женщина, да и Константин Константинович совсем не такой противный, как казалось раньше... Да и этот Колька... Все-таки он сильно ударил его мордой о парту, вон, расквасил все...

– Извини меня, Володя, я больше не буду тебя обзывать, – прогундил Шерстобитов, глядя в пол. – И кресты рисовать не буду...

– Ты в глаза смотри, когда извиняешься, в глаза! – строго приказал Константин Константинович.

Шерстобитов поднял голову.

– Извини... Я больше не буду...

В глазах у него была ненависть и страх. Расслабившийся было маленький Вольф вновь сжался, как почуявший опасность ежик.

Шерстобитов повернулся к Елизавете Григорьевне:

– Не надо меня исключать из школы... Я не против Клары Цеткин... И не против Интернационала...

Он разрыдался.

Последняя сцена произвела на Володю угнетающее впечатление. Когда все ушли, он еще долго лежал под одеялом, будто надеясь таким образом отгородиться от несправедливостей и лжи окружающего мира.

– А чего этот сопляк с разбитой мордой про Интернационал оправдывался? – спросил сосед слева, пожилой маляр, неосмотрительно бросивший окурок в банку с ацетоном. – Он антисоветчик, что ли? Ну и дела! Еще ж молоко на губах...

Вольф закрыл глаза и не ответил. Клейкая паутина никуда не исчезла, просто сейчас ее перебросили с него на Шерстобитова. И уже на том висит пугающий ярлык, уже тот оправдывается, извиняется, и уже того хотят исключать из школы... А ведь ничего не изменилось. Просто одни и те же вещи можно оценить и так, и этак – в зависимости от того, как это выгодно оценивающему. Это открытие никак не укладывалось в маленькой голове.

– Заснул... – маляр вздохнул. Он выздоравливал, и ему было скучно, хотелось поболтать, почесать язык. – Молодец Вовка, во как его уважают: и директор пришел, и учителя, и пионеры...

– А толку? – Отозвался сосед справа, парень лет двадцати пяти, по пьянке схватившийся за высоковольтный кабель и потерявший кисть. – Сгорел бы – и все это уважение ему до жопы! Сдуру в огонь полез... Ну чего этому памятнику сделается?

Так же считали и родители.

– И пусть бы эти гипсовые истуканы горели! – плакала, причитая, Лиза. – Им ведь не больно! А у тебя и ножки и ручки обожглись, осунулся весь, губку закусил...

– А директор меня хвалила, и классный, и ребята... Даже Колька Шерстобитов извинился... И Александр Иванович сказал, что я героизм проявил.

– Какой Александр Иванович? – вскинулся отец.

– Из горкома комсомола.

– Они чужие, им тебя не жалко, – продолжала причитать мать. – Им герои нужны, а живые или мертвые – все равно!

Генрих молча горбился на неустойчивой табуретке, мрачнел лицом, кашлял в собранные у рта ладони.

– Оно, конечно, лучше не лезть бы, – тихо проговорил он, когда мать вышла. – Только... Елизавета ваша сказала: если б ты в огонь не бросился – выгнали бы из школы. Вроде как искупил вину. Хотя не такая тяжкая твоя вина, чтоб за нее гореть да дымом травиться. Не надо нам таких искуплений!

– Да ладно, ничего. Обошлось ведь. Ты мне тетрадки принес? Буду уроки делать, чтобы не отставать.

Отец оглянулся по сторонам и перешел на шепот:

– Будь умнее, не связывайся со всяким дерьмом, терпи. Нам нельзя влипать в истории. Имей в виду, если выгонят из школы – потом уже остановки не будет, они любят из рук в руки передавать... Так и догонят до самого конца!

– Кто любит? – ничего не понял Володя. – В какие руки? До какого конца?

Отец пошарил за пазухой и вынул две тетради – по русскому и по математике. Обложки были разрисованы свастиками, обведенными квадратиками. Он молча сложил тетради корешком к корешку. Получилась глухая серая стена с большими и маленькими решетчатыми окнами.



– Папа, а правда в Майском можно пистолет купить за двадцать пять рублей? – с порога закричал Володя.

– Что за глупости! – недовольно ответил отец. – Ты лучше поздоровайся с гостем!

У них опять был дядя Иоган. Он сидел на своем обычном месте у окна и многозначительно улыбался.

– Зачем тебе пистолет, Вольдемар? Что ты собираешься с ним делать? Ведь это не игрушка, это такая вещь, с помощью которой что-то меняют. Что ты хочешь поменять? Что тебе не нравится?

– Опять ты за свое! – поморщился отец. В растянутых трикотажных штанах и майке, обнажающей далеко не атлетическую фигуру, он совсем не был похож на грозного эсэсовского офицера. – Не превращай детские выдумки во что-то большее!

– Как знать, Генрих, во что вызревают детские выдумки, как знать! – дядя Иоган встал и добродушно потрепал Володю по голове. – Подрастешь, нам будет о чем поговорить!

Как обычно, отец и дядя Иоган шушукались допоздна, а Володя долго ворочался и не мог заснуть. С одной стороны, он вроде нашел гада-поджигателя, а с другой – вроде и нет... Где он учится, где живет – неизвестно, а опять идти на поиски страшновато... Надо бы спросить у Александра Ивановича, но где того искать?

Однако на следующий день Александр Иванович сам нашел его, будто мысли прочел. Вольф шел из школы по пустынной улочке, как вдруг сзади его окликнули. Высокий человек в модной дубленке и пушистой меховой шапке показался незнакомым, но стоило ему обаятельно улыбнуться, и мальчик немедленно узнал комсомольского работника.

– Я его нашел, – едва поздоровавшись, выпалил Вольф. – Возле сорок третьей школы, на пустыре. Наверное, там и учится, зовут Жека. Жаль, фамилии не знаю... Но его товарища Скворцов фамилия. Прыщавый весь, отец в депо работает. Могу пойти еще поразузнавать!

Сейчас все страхи забылись, и он ради Александра Ивановича был готов на любой риск. Но тот покачал головой.

– Больше ничего не надо, спасибо, ты мне здорово помог.

Тяжелая рука опустилась на хрупкое мальчишеское плечо.

– Как учеба, нормально? Как дома дела?

– Учусь. Пятерку по рисованию получил, – похвастал Володя. – И дома нормально. Сейчас вот дядя Иван в гости приехал. Отцов товарищ. Вообще-то его Иоган зовут, он тоже немец...

Они прошли вместе до конца квартала, Вольфу очень хотелось, чтобы кто-то из мальчишек увидел его со старшим товарищем, но, как назло, никто не попадался на пути.

– Он тоже слесарь?

– Кто, дядя Иоган? Нет. Он за немецкую республику борется. Ну, чтобы все немцы вместе жили. Это разве плохо?

– Да нет, хорошо...

Рука погладила его по спине. Даже сквозь пальто Володя ощутил тепло могучей ладони. И на душе сразу потеплело. Хорошо иметь такого большого и сильного друга!

– А я на бокс хочу записаться, – неожиданно сообщил он. – Чтоб драться научиться. А то лезет всякая шпана... – И рассудительно добавил: – На танцах в Майском парке можно пистолет купить. Но где двадцать пять рублей взять? И в милицию попадать неохота. А кулак-то всегда с собой!

– Бокс в жизни пригодится, – серьезно кивнул Александр Иванович. – А от пистолетов держись подальше, от них одни неприятности. Немного подрастешь, я тебе кой-какие приемчики покажу. Надо уметь за себя постоять. И за Родину, если придется!

Вольф был на седьмом небе от счастья.

– Я думаю, мы еще увидимся, – сказал на прощание Александр Иванович и, как равный равному, пожал ему руку. – Только никому про наши встречи не рассказывай. Пусть это будет нашей тайной. Договорились?

Володя радостно кивнул.



После памятного пожара Псин Псиныч ненадолго подобрел к Вольфу. Поставил несколько четверок и даже одну пятерку, на переменах заговаривал, расспрашивал про жизнь, однажды после занятий встретил возле школы и пошел рядом, настойчиво приглашая к себе в гости: мол, я тебя научу рисовать по-настоящему, будешь одни пятерки получать... Будто невзначай, учитель взял мальчика за руку, прижал локоть к своему боку.

Вольфу стало противно и почему-то страшно. Во взгляде, голосе Псиныча было что-то липкое, нечистое, и улыбка выглядела напряженной и фальшивой – чувствовалось, что ему совсем не хочется улыбаться.

– Не могу, Константин Константинович, на тренировку спешу! – Он попытался высвободиться, но костлявые пальцы крепко вцепились в предплечье и не отпускали.

– Ничего, успеешь, – лихорадочно оглядываясь по сторонам, Псиныч пытался увлечь его к огороженным развалинам сносимого дома. – Давай посидим немного, поговорим, вон там, за забором, чтобы никто не видел... – Хотя воздух был довольно прохладным, на лбу у него выступили мелкие бисеринки пота.

– Да не хочу я! – крикнул Вольф и, резко крутнувшись, освободил руку. – Чего вы ко мне пристали?

– Не ори! – шепотом приказал Псиныч, страшно вытаращив глаза. – Не ори, говнюк! Не хочешь дружить с учителем – не надо, тебе же хуже будет...

– А вы не обзывайтесь! – завелся Вольф, угрожающе выпячивая нижнюю губу. – Учителя не должны учеников говнюками называть!

– Да я тебе шею сверну, немецкий волчонок!

Псин Псиныч поднял руку и шагнул вперед, Вольф машинально принял боксерскую стойку.

– Гля, мужик с дитем дерется! – пронзительный женский голос разнесся по всей улице. Псиныч втянул голову в плечи, развернулся и быстро пошел прочь.

А Вольф действительно поспешил на тренировку.

Глава 2.

Удар левой

Первый раз в ДФК[9] они пришли вдвоем с Витькой Розенблитом – соседом по коммуналке. Тот не испытывал особой тяги к боксу, но в классе его дразнили «жидом», и он согласился с предложением. Володи «научиться бить морды всяким гадам». Витька вообще легко попадал под влияние других людей.

В старом, давно не ремонтировавшемся здании они долго бродили по длинным полутемным коридорам, ориентируясь, в основном, по звукам: справа тяжело лязгали блины брошенных на пол штанг, слева звенели клинки фехтовальщиков, за стеной, разбежавшись, прыгали через «коня» гимнасты, с криками и притоптыванием гоняли мяч баскетболисты. Наконец послышался упругий гул мощных ударов, доносившихся из боксерского зала. Вольф с волнением открыл дверь и шагнул через порог. Он ожидал, что попадет в таинственный и прекрасный мир силы и мастерства, необыкновенная атмосфера которого превращает человека в настоящего бойца.

Но ничего таинственного, а тем более прекрасного, за дверью не оказалось. В мертвенном свете ртутных ламп лысый парень отрывисто бил в тяжелый мешок, коренастый крепыш быстро-быстро молотил по подвешенной на растяжках «груше», двое, обмениваясь ударами, пружинисто прыгали по рингу, еще несколько человек разминались, шнуровали перчатки или просто наблюдали за боксирующими. Длинные лавки вдоль стен с беспорядочно наваленной одеждой, острый запах пота и сырой кожи – все это было настолько приземленно-обыденно, что Володя ощутил прилив разочарования. Но преодолел его и сделал еще один шаг вперед, потому что понимал: именно в этом зале ему предстоит научиться самым важным в жизни вещам.

И действительно, Витька Розенблит бросил тренировки после первого же серьезного спарринга, а он прижился, врос в жесткую атмосферу, принюхался к запахам и за последующие шесть лет многому научился.

Здесь его отчужденность от окружающих как раз не мешала, наоборот – помогала вписаться в многоногий и многорукий организм, прыгающий, бьющий, размазывающий по стертому полу брызги пота и крови. И здесь он осознал: в общем-то, ему никто и не нужен, нужно только то, что внутри – сила, злость, решимость и специальные навыки, позволяющие защитить себя.

Секция была разношерстной – в основном взросляки: Фильков, работающий по второму разряду, и КМС[10] Златков, призер первенства Вооруженных Сил Еремин и прошлогодний чемпион области Пастухов, победитель городских соревнований Борисов и никому не известный Табарин. Имелось и юношеское звено – с десяток подростков от двенадцати до шестнадцати лет, в котором занимался Вольф. Кто-то пришел сюда в поисках мастерских званий и чемпионских медалей, а на худой конец – талонов бесплатного питания по усиленной норме, кто-то стремился укрепить характер и что-то доказать себе или друзьям, а большинство хотело научиться драться. Состав юношеского звена был относительно стабильным, в отличие от секций Лапина и Прошкова, где развинченные, сквернословящие и плюющие на пол в раздевалке пацаны – дети трущоб, безотцовщина постоянно сменяли друг друга.

Тренировал их Семен Григорьевич Рывкин – аккуратный, среднего роста человек с тугим ежиком начинающих седеть волос. Во главу обучения он ставил физическую подготовку и технику, на втором месте держал силу удара. Он не имел громкого спортивного прошлого, но, несомненно, был самым интеллигентным тренером по боксу, поэтому дети из нормальных семей занимались именно у него. Рывкин был вежлив, говорил негромко и доброжелательно, поступал всегда понятно и справедливо. Только однажды, когда он выгнал из секции двух пацанов, наколовших по уличной моде свои имена между большим и указательным пальцами, его вначале не поняли ни сами провинившиеся, ни остальные ребята.

– Да чего мы такого сделали? – оправдывались пацаны. – Мало ли у кого есть наколки!

Действительно, у Еремина на плече синел парашют и буквы «ВДВ», у Филькова на среднем пальце красовался ромбовидный перстень с заштрихованными по диагонали треугольниками и четырьмя расходящимися лучами, а на косточке правого запястья сидели пять точек – одна в центре и четыре по углам. Борисов, по кличке Зуб, и вовсе щеголял картинной галереей, центром которой являлся сидящий на полумесяце и играющий на гитаре черт с надписью: «Ах, почему нет водки на луне?» К тому же все знали, что Фильков оттянул срок по малолетке, а Зуб не раз побывал в зоне. На этом фоне прегрешения подростков казались детскими шалостями.

– Кто с наколками ко мне пришел, у тех прошлое позади, – спокойно объяснил Рывкин. – А впереди – честный бокс и нормальная жизнь. Этому я всех учу. А вас к другому тянет, раз у вас такие наклонности, – вы на другое нацелены... Значит, мне учить вас нечему!

Переубедить Семена Григорьевича никому не удавалось, и пацаны ушли к Прошкову.

Имя Виктора Прошкова когда-то гремело в мире бокса, но слава и алкоголь сделали свое черное дело: теперь это был вечно раздраженный исхудавший человек с развязными манерами.

– Бить и толкать – это разные вещи, – любил говорить он. – Классный удар – это вот: раз по бороде! Здесь нокаутирующая точка посередине – важно попасть. Вроде вскользь, несильно, а он упал! И не назад упал, а вперед... Учитесь, салаги, пока я жив!

В молодости он был курсантом мореходного училища, но то ли не доучился до морей, островов и дальних стран, то ли они не оставили отпечатка в его памяти. Доверительно приобняв ребят за плечи и по-свойски понизив голос, Прошков учил их прозе жизни.

– Никогда не прите буром, всегда играйте, как артисты... Я недавно иду вечером с дня рождения, конечно, под газом, встречают трое: «Дай рубль!» Что делать? Я изображаю такого испуганного работягу и начинаю шарить по карманам, они видят – все нормально, и стоят, ждут...

Прошков изобразил, как он, склонив голову набок, обшаривает карманы брюк, и вдруг сделал молниеносное движение правой.

– А я одного по бороде – раз! Он – с копыт и лежит себе тихонько мордой вниз. Они оторопели, не поймут, в чем дело... На него смотрят, на меня. А я говорю: «Извините, ребята, не знаю, как получилось... Сейчас найду, у меня где-то трояк заначен, возьмем бутылку, вместе выпьем...» Ну, чтоб с толку сбить! А сам второго по бороде – раз!

Прошков подмигнул и повторил удар. Сухой кулак со свистом рассек воздух.

– И он лег! А третий – бежать со всех ног... Я кричу: «Ты куда, сейчас деньги найду!» Куда там...

Тренировал Прошков очень просто: ставил пары в спарринги и потом производил разбор полетов. От него нередко пахло вином, он покрикивал на учеников, ругался матом, а однажды ударил Ваську Кузина, причем не на ринге и не в перчатке, а голой рукой. Васька уже давно работал по кандидатскому уровню и вообще был крутым парнем, поэтому оскорбления не стерпел и вызвал тренера на ринг. Тот сдуру полез, угрожая превратить дерзкого ученика в котлету и забыв вставить в рот капу. На второй минуте Васька нокаутировал бывшего чемпиона, да еще и выбил ему пять нижних зубов. Придя в себя и выплюнув обломки, Прошков похвалил победителя и в дальнейшем делал вид, что ничего не произошло, а раскаявшийся Кузин организовал сбор денег на протезирование. Новенький пластмассовый «мост», закрыв чернеющую в челюсти брешь, окончательно исчерпал инцидент.

Третьим тренером был Валерий Иванович Лапин – крепыш-средневес с чеканным греческим профилем и маленьким, многократно сломанным носом. Он делал ставку на стойкость, быстроту, умение держать и наносить удары. Лапин не дистанцировался от учеников, как Рывкин, и не держался запанибрата, как Прошков. Главным для него были показатели: сколько подготовлено перворазрядников, КМС, призеров и чемпионов. Бесперспективных он отчислял, и некоторые из отчисленных – старательные и порядочные ребята, находили приют у Рывкина.

Непохожесть тренеров не мешала им дружить и собираться несколько раз в неделю в небольшой комнатке за спортзалом. Прошков посылал кого-то из своих за бутылкой водки, колбасой и плавлеными сырками, потом боксеры получали задания и работали самостоятельно, а наставники запирались минут на сорок – час. Иногда к ним присоединялся Рогов – когда-то гордость Тиходонска, тяжеловес, олимпийский чемпион. Бывший. Огромный, страдающий одышкой человек с оплывшими чертами деформированного лица и красными прожилками на носу.

Рывкин обычно выходил из тренерской первым и продолжал занятия, спиртным от него никогда не пахло. Однажды он подошел к Володе, когда тот работал на груше, понаблюдал некоторое время.

– Ну-ка, поменяй стойку! Так... Давай правой! Опять правой! Опять! Теперь левой! Снова левой! Снова! Гм... – Тренер озадаченно покрутил головой. – Ты равноценно работаешь в любой стойке и слева бьешь почти так же, как справа!

– А что это значит? – спросил Вольф, не зная – радоваться ему или огорчаться.

– Это огромное преимущество! Из тебя может выйти очень опасный боец, чемпион. Но надо много работать...

С тех пор Семен Григорьевич стал уделять Володе персональное внимание: надев «лапы», отводил его в сторону и отрабатывал технику ударов, нырков, защит и связок.

– Главное, не терять темп, не уходить в защиту, – повторял он снова и снова. – Защита – это поражение. На удар надо отвечать ответным ударом, только более сильным и точным. Чаще меняй стойку и бей с неожиданной руки. Давай!

Он начинал левой, Вольф подныривал под удар и делал крюк в подставленную правую. Или, прижав подбородок к плечу, закрывался перчаткой и наносил длинный прямой через атакующую руку.

– Резче! Скорость, нырок! Вот так нормально...

Связки повторялись множество раз, пацаны не любили эту работу за монотонность, но Володя чувствовал, что она многое дает в спаррингах – основном виде тренировок. Он стал пропускать меньше ударов, зато его крюки, свинги и апперкоты все чаще достигали цели.

Уставал он меньше других и чувствовал себя хорошо, хотя часто в раздевалке пацаны жаловались:

– Сегодня башка гудит, набили, как мяч! С ним такое бывало редко – именно тогда раз и навсегда он понял суть бокса, а может, и не только бокса: нанести больше ударов и получить поменьше самому. Это и стало целью каждой тренировки.

Бокс захватил его и вытеснил на периферию жизни все остальное: азарт поединков, хлесткие шлепки сталкивающихся перчаток, глухие звуки пропущенных ударов стали главным, школа, двор, семья – только заполняли перерывы между тренировками.

Бац! Бац! Бум!

– Садись, Вольф, четыре! – сухо произносит математичка Ксения Николаевна, глядя поверх старомодных круглых очков.

Бац! Бум! Бац!

– Они все знают! – шепчет отец матери, думая, что Володя уже спит. – Про все, про каждый шаг, про Иогана... Я не вижу слежки, может, микрофоны установили... Уехать куда-нибудь, что ли...

Бум! Бац! Бум!

– Молодец, Володя, пятерка! – улыбается Константин Константинович. – У тебя есть способности, только светотени не удаются. Приходи ко мне домой, я с тобой индивидуально позанимаюсь...

Бум! Бум! Бац!

– Федьку Скворцова с этим его дружком, Жекой, в трудколонию отправили, за драку, – понизив голос, сообщает Саша Погодин. – А в Майском облаву устроили, много ребят забрали...

Бац! Бац! Бум!

– Поздравляю с переходом в шестой класс, Володя. Вот я тебе гантели принес и книжку про атлетическую гимнастику. Это подарок от меня.

– Спасибо, Александр Иванович! Большое спасибо!

– Брек! Время. По очкам опять выиграл Вольф. Молодец! Пора на соревнования выставляться...

После тренировки раз в неделю выпадало дежурство. Уборка небольшого зала не занимала много времени, но Володя не торопился: как раз в это время приходили взрослые, несколько человек, каждый из которых тренировался по собственной программе. Посторонние на такие тренировки не допускались, и Володя специально затягивал время уборки, пристроившись со шваброй где-нибудь в углу.

Особенно нравилось наблюдать за Пастуховым – еще молодым, но абсолютно лысым парнем. Говорили, что в детстве пьяный отец запер его в темной каморке и стал точить топор, пригрозив через час порубить на куски. Наверное, угроза была вполне реальной: волосы с головы сына исчезли после этого навсегда.

– Пастух, я приметил, ты первый никогда не здороваешься. Ты с детства такой невоспитанный или зазнался? Небось в артисты метишь? На зоне таких «артистов» в петушатник загоняют! – Его сегодняшний напарник по спаррингу Зуб открыто ненавидел Пастухова.

Он вообще не любил тех, кто выделялся из общей серой массы, независимо от того, достоинства или недостатки были тому причиной. Если на улице встречалась красивая, броская женщина, он презрительно кривился и протяжно цедил сквозь зубы: «У, с-сука!», если видел пьяного, то долго шел следом и, улучив подходящий момент, наносил нокаутирующий удар. Он не терпел независимых суждений, прямых взглядов, модной отглаженной одежды – любого отклонения от усредненных стандартов. Люто завидовал тем, кто больше зарабатывал, был образованней и умнее или достиг более высоких результатов в боксе.

В отличие от дерганого и развязного Борисова, Пастухов был флегматичен и немногословен. Спокойные глаза, правильные черты лица, уверенные манеры. Лысый блестящий череп не портил его, а после того как по экранам прошел американский вестерн «Великолепная семерка», с бритым наголо Юлом Бриннером в главной роли, он вообще попал в модную струю. Публика его любила. Когда он выходил на ринг, зал сначала шумно вздыхал общим весельем и сразу затихал, вглядываясь, – и, конечно, абсолютное большинство болело именно за «лысого». И даже в криках типа: «Подключай свою босую!» – была поддержка. Всего этого было достаточно, чтобы стать для Зуба бельмом на глазу. К тому же Пастухов однажды победил на областных соревнованиях, оставив Борисову только титул чемпиона города.

– Ну что, «артист», может, шлем наденешь? – Зуб дотронулся забинтованной уже кистью до головы Пастухова. – А то вдруг рикошетом кого-то ебнет...

Пастухов отклонился и ничего не ответил, но глаза у него недобро блеснули. Через минуту начался спарринг. Напряжение, повисшее над рингом, делало обычную тренировку похожей на ответственное соревнование, несколько разминающихся боксеров, почувствовав это, прекратили разминку и стали наблюдать за происходящим. Рывкин с Лапиным и Прошковым заперлись в тренерской комнате, и противники были предоставлены сами себе. Чуть заметно поклонившись, они бросились к центру ринга и сшиблись в самой настоящей рукопашной схватке.

Удары становились все отчетливее, они не частили, как на обычных тренировках, а хлестко влипали в тела – утробное хаканье доказывало их силу. Володя застыл в углу зала, забыв про швабру, – он был ошеломлен зрелищем драки, перенесенной в спортивный зал. Ему казалось, что эта пара сбросила с себя какое-то невидимое снаряжение, которым боксеры и так не особенно отягощены, и вместе с этим исчезли все условности спортивного боя. Перчатки мелькали, похожие на огромные, разбухшие до черноты кулаки.

Явного перевеса не было ни у кого, чувствовалось, что боксеры примерно равны по классу, и единственное, что сейчас могло сыграть важную роль – это спортивная злость и воля к победе. Точнее, просто злость и воля.

Володя чувствовал каждой своей клеткой готовность этих схлестнувшихся людей биться до конца, до явной, ясной и всем понятной победы, когда один боец лежит без сил и чувств, а второй потрясает вскинутыми кулаками над распростертым телом.

Бум! Бац! Бум! – Пастухов хорошо провел серию, и два удара достигли цели. Зуб отлетел к канатам, мазнул перчаткой по лицу, увидел кровь и по-звериному зарычал. Каучуковая капа делала речь нечленораздельной, будто во рту была каша или выбитые зубы, но смысл угадывался без труда:

– Пашкой пьеш, салупа лысая! Ну, я тепя утелаю!...

В секунду, зажав руки между коленями, он выдернул забинтованные кулаки из перчаток.

Пастухов едва успел сделать то же самое, и они сшиблись вновь, но теперь лишенные мягких прокладок из конского волоса удары утратили мягкость и сопровождались уже страшным, отчетливым костным звуком. У обоих сразу хлынула кровь, которая разлеталась брызгами по всему залу.

– Эй, пацаны, кончайте! – крикнул Фильков. У него были широко расставленные наглые глаза, плоский, с вывороченными ноздрями нос и выступающие вперед челюсти. Словно портрет питекантропа из учебника истории.

– Слышь, Колян, завязывай! Вы что, убить друг друга хотите?!

– Зуб точно хочет, – мрачно кивнул Еремин. – Смотри, какая у него рожа...

Боксеры бросили тренироваться и окружили ринг. Никто не решался вмешиваться – все были словно парализованы необычностью зрелища, запредельная ненависть окружила противников, втянув их в тот мир, куда никто не решался вступить.

Лица искажены болью и злобой, глаза залиты кровью, руки били на ощупь – левой мгновенно измерялось расстояние, а правая ракетой вылетала вперед, кулаки со зловещим хрустом сталкивались в воздухе. Сплетенные тела повисли на канатах и вывалились за ринг, пошатываясь, приняли на миг вертикальное положение, но сил стоять не было, и они, сцепившись, вновь рухнули на пол, не прекращая остервенелого боя. Утробные стоны и животное рычание наполнило зал, стягивающие кисти бинты пропитались кровью, локти вздымались и опускались, как рычаги паровозного кривошипа.

Перекатываясь друг через друга, противники оказались у ног Володи, и Зуб мгновенно нащупал рукой швабру, дернул ее так сильно, что Володина голова мотнулась назад. Но он вцепился в палку изо всех сил, намертво. Зуб что-то страшно замычал внизу, сильно рванул – и Володя влетел в это месиво двух окровавленных тел. Он почувствовал, как его горло передавили железные пальцы Зуба, но швабру не отпускал. Сквозь собственный хрип он услышал крик Семена Григорьевича и увидел, как тот, резко оттянув голову Зуба за волосы, коротко и точно ударил по челюсти. Зуб обмяк и завалился на бок, подвернув руку. Зрачки его медленно закатывались под полуприкрытые веки.

Володя уже этого не видел – на карачках он стремительно отполз подальше. Подхватился на ноги, сжал руками горло. Он хватал воздух, не выдыхая, потом закашлялся. Тренер, поднимая Пастухова, быстро осмотрелся. Шестеро пораженных происшедшим боксеров застыли соляными фигурами вокруг.

– Гладиаторы, мать их еб!

Лицо тренера побагровело и было искажено гневом. Таким интеллигентного Семена Григорьевича никто никогда не видел.

– А вы что? Растащить не могли? Или меня позвать? Трупа ждали?!

– Извини, Григорьич, – простодушно развел руками лопоухий Златков. – Как затмение нашло! Будто загипнотизировал кто...

– Загипнотизировали его! – прошипел Фильков. – Переорал – так и скажи! Все переорали...

Пастухов сидел на скамейке, опустив голову к коленям. Тело его сотрясала крупная дрожь. Окровавленный череп блестел, как облитое кагором пасхальное яйцо. Зуб раскинулся на полу в глубоком нокауте, из приоткрытого рта вытарчивала капа, словно распухший бордовый язык. А ведь Рывкин бил почти без замаха...

– Чего стоишь! – рявкнул тренер на Володю. – Неси нашатырь!

Через несколько секунд Зуб зашевелился и открыл глаза.

– Кто на меня тянет?! Кишки выпущу! – он страшно оскалился и рывком сел, но тут же завалился на бок.

– Отойдет, – успокаиваясь, сказал Семен Григорьевич. – Все по домам, и не болтать! Фильков и Вольф отведут Пастухова!

В гулкой, пахнущей плесенью душевой они поставили заторможено молчавшего Пастухова под острые холодные струи. Фильков похлопал Володю по плечу.

– Молоток, спас Лысого! Если бы Зуб швабру выхватил, Пастуху кранты! Он ведь его убить хотел, а голыми руками не убьешь...

– Можно и голыми, – не согласился Еремин, намыливая мускулистые ноги. – Нас в десантуре учили...

– Не-а, – Фильков упрямо помотал головой.

– Когда специально учат, все равно, что оружие дают. Какая разница – прием или нож! А так, если силы равны, один другому ничего не сделает. Вот коли схватит кирпич, веревку или заточку – тогда другое дело...

Фильков говорил уверенно, и Вольф почувствовал, что он хорошо знает тот мир, в котором человеческая жизнь зависит от кирпича, петли или какой-то непонятной заточки.

Пастухов, постояв под душем, пришел в себя и, выйдя на улицу, от провожатых отказался. Когда отсвечивающая в мертвенном свете ртутных ламп лысина затерялась среди прохожих, Фильков протянул руку.

– Ну, давай, шпан! Мне сюда...

– Мне тоже, – соврал Вольф. Он сам не мог объяснить, что притягивает его к Филькову. Может, осведомленность того о странных и страшноватых вещах?

– А что такое заточка?

Фильков сплюнул.

– Арматурины кусок, длинный гвоздь, обрезок железа... Чтоб брюхо проткнуть. Заточил на круге, обмотал один конец тряпкой – и готово...

– А финка на что?

– За финку на воле срок дают. А в зоне – где ж ее взять, – терпеливо разъяснил Фильков. – Зато в любой колонии производство всегда есть, там этого добра навалом...

– А ты за что сидел? – не удержался Вольф, хотя понимал, что такие вопросы задавать не принято...

И точно – лицо питекантропа придвинулось вплотную, веки прищурились, недобрый взгляд тусклым буравчиком всверлился в самую душу. Володя рассмотрел бледную пористую кожу с многочисленными черными точками угрей.

– Запомни – садятся бабы на хер! – обветренные губы по-блатному искривились, открывая стальную фиксу. – А я топтал зону, чалился, мотал срок, работал на хозяина! Отбывал меру наказания, короче!

– Да какая разница, как сказать... – растерянно пробормотал Володя.

– Какая разница?! Да от того, как ты скажешь, там вся твоя жизнь зависит! За лишнее или неправильное слово вмиг офоршмачат!

– Ну ладно...

Фильков успокоился так же внезапно, как и разозлился.

– Ты пацан правильный, просто молодой еще. Я тебя жизни научу. Бери в четверг «блинчики» и подваливай ко мне в общагу...

– Зачем?

– Мы с местными машемся. Общага на Нахаловке, все приезжие, местная шпана приходит «деревенских» бить. А какие мы деревенские? Я уже три года в Тиходонске живу! Собрал ребят, и даем им просраться... Приходи, почувствуешь настоящую драку... Без канатов, рефери, гонга... Тут настоящая опасность, риск, азарт! Это совсем не то, что на ринге.

Володя замешкался. До него доходили глухие слухи, что Фильков, Зуб и некоторые другие боксеры, надев «блинчики», чтобы не повредить руки, выходят на вечерние улицы и отрабатывают удары на случайных прохожих. Рывкин за такие штуки немедленно выгонит из секции. А поймает милиция, можно и срок получить. Сейчас Фильков предлагал почти то же самое. «Влипнуть в сомнительную историю» – вот как это называется. Именно от этого его всегда предостерегал отец. Хотя, глядя по сторонам, Володя многократно убеждался, что большинство сверстников, да и людей постарше, живут как живется, не отягощая себя раздумьями, в какую историю можно влипнуть.

– В четверг я не могу, мы с отцом в баню идем, – брякнул он первое, что пришло в голову. И хотя это была чистая правда, ему показалось, что Фильков высмеет его за смехотворность повода.

Но тот отнесся к сказанному с полным пониманием.

– Ну тогда в другой раз.

Они шли по тиходонскому Бродвею, или просто Броду. Здесь вечером многолюдно – характерный признак провинции. В основном, молодежь, съехавшаяся со всего города. Середина семидесятых, развлечений мало: четыре танцплощадки, с десяток кинотеатров – и все. Везде забито под завязку. В кафе и рестораны тоже не попадешь, да и денег таких у обычных людей нет... Остается Брод – тут и места всем хватит, и бесплатно. Здесь назначают встречи, здесь тусуются, смотрят людей, показывают себя, снимают девчонок, покупают из-под полы дешевое крепленое вино, хохочут, ссорятся, дерутся. Четыре квартала на левой стороне Магистрального проспекта. На правой уже не Брод, а Гапкенштрассе. Да и настоящий Брод для тех, кто понимает, это не все четыре квартала, а только два – именно здесь народу невпроворот, на третьем толпа значительно редеет, а до четвертого завсегдатаи практически не доходят.

На Броду всегда встретишь знакомых. Вон катит Витька Розенблит с каким-то толстяком, радостно скалится, машет рукой. Вот Валерий Иванович Лапин гордо несет свой греческий профиль в окружении спортивных поклонников. Вот Колька Шерстобитов со старшим братом, увидел Вольфа и отвернул рожу... Ничего, пусть знает, что он с блатными взросляками ходит...

–Здоров...

–Здоров...

Фильков без особой охоты протягивает руку кряжистому губастому парню. На правой щеке, под глазом, у того короткий белый шрам.

– Как дела?

– Да как... В летное не берут, в шоферы тоже, я уже и Брежневу писал – бесполезно! Пенсию платят сорок рэ, так надо переосвидетельствоваться каждый раз, в очередях целыми днями торчать. Будто у меня новый глаз вырастет!

Теперь Володя заметил над шрамом мертвый блеск стекла.

– А меня в армию не взяли, теперь и в институт не возьмут! Всю жизнь в ментовке на учете, да слесарить на автобазе за семьдесят рэ...

–Ну пока...

– Пока...

Вялое рукопожатие, и они идут дальше.

– Вот как раз то, про что ты базарил, – хмуро процедил Фильков. – Это за него я зону топтал...

– Так это ты ему глаз выбил?!

– Ну. Что я, хотел, что ли? Случайно вышло, по пьяни... – Фильков сплюнул. – Вишь, он до сих пор недоволен... А я доволен? Четыре года отмотал, на взросляке полтора! Хотя на малолетке еще хуже... А теперь судимость на всю жизнь. Так чего мне радоваться? Я за его глаз уже десять раз расплатился...

Володю покоробило, интерес к Филькову мгновенно пропал. Малограмотный кугут без человеческих чувств. И ботинки у него никогда не чищены... Хотелось повернуться и уйти, но без повода было неудобно. Надо дойти до конца Брода и там сесть в троллейбус...

Настроение у Филькова тоже испортилось. Они шли молча. Володя рассматривал гуляющих. Много придурков в выходящих из моды расклешенных брюках. Некоторые сделали еще и встречную складку от колена, а самые дурные повшивали туда всякую фигню – пуговицы, блестящие кружки, бубенчики. Один даже разноцветные лампочки из гирлянды вставил, батарейку к яйцам привязал, что ли?

Девчонки в коротких юбках, некоторые в облегающих икры тонких сапогах из глянцевой клеенки. Говорят, они дорогие... Да и не достанешь нигде. Как и джинсы. Не перешитые рабочие штаны с блестящими заклепками – «техасы», а настоящие американские ковбойские джинсы. Он хотел себе такие, но Погодин сказал, что у спекулянтов они стоят под две сотни!

– Гля, Иранец! – Фильков, оживившись, показал на смуглого худощавого человека лет сорока пяти. – Его в Иране приговорили к расстрелу, а он к нам сбежал. Квартиру сразу дали, «Волгу», пенсию хорошую...

Человек выглядел весьма импозантно: явно импортные темные очки, безукоризненно сидящий костюм, белая сорочка с расстегнутым воротником, аккуратный ежик седых волос, уверенная неторопливость, с которой он осматривал всех вокруг. В его облике действительно было что-то «ненашенское».

– Он тут молодых чувих снимает, лет по шестнадцать. Ведет в кабак, поит допьяна, потом тащит домой, дает проблеваться, сажает в ванну, купает, а потом в койку на всю ночь... А на другой день – новую, – Фильков восторженно хехекнул. – А чего, бабки есть...

Вольф хотел спросить, за что иностранца приговорили на родине и почему ему так вольготно живется здесь, но его отвлек громкий взрыв визгливого смеха. Облокотившись на полосатый парапет, два парня в клетчатых, расстегнутых до пояса рубахах корчились от хохота.

– Ты сам видел? – вытирая слезящиеся глаза, спросил один, и Володя рассмотрел, что это не просто парень, а известный всему городу король центровой шпаны по кличке Кент.

– Зуб даю, – бился в коликах второй. – Рядом стоял...

– Здорово, Иван, – Фильков протянул Кенту руку, как равный равному. Почти как равный.

– Филек, ты сейчас обоссышься, – простонал Кент и глубоко втянул воздух, успокаиваясь. – Ирку Приму знаешь?

– Ну?

– Ее сейчас какой-то цыган драл на Индустриальной! Прям на улице, на лоток от мороженого нагнул... А кругом толпа стоит и смотрит, вот Мотря стоял...

Он снова зареготал, но тут же надсадно закашлялся.

– А она чего? – ухмыльнулся Фильков.

– Она в полном умате, – сквозь смеховую истерику отмахнулся Мотря. – Потом юбку опустила и пошла, как ни в чем не бывало... Только кто-то ментов вызвал, ее через квартал повязали...

Резкий сухой хлопок оборвал смех – Мотря взвыл и резво вскочил с парапета, обеими руками схватившись за ягодицы.

– Я тебе покажу «ментов»! – молодой сержант чуть потряхивал раскладной дубинкой. Черный набалдашник угрожающе подрагивал.

– Ты что?! Там же стержень железный, у меня кожа лопнула! – голос Мотри дрожал от боли и возмущения.

– А ты не садись на ограду! – отрезал сержант и строго осмотрел всю компанию. – Быстро валите отсюда, а то всем навешаю!

– Уже уходим, начальник! – Кент ловко подхватил стоящую на земле сумку и дернул Мотрю за локоть. – Не спорь с милицией! Слышал, что тебе сказали? Быстро идем... – И, удалившись на некоторое расстояние, добавил: – Чего выступаешь? Чтоб повязали? Забыл, что мы не пустые? – Потом он подмигнул Филькову. – Сейчас выпьем, у нас есть бутылка. Одно дело надо обмыть...

Они завернули за угол и вышли на плохо освещенную Индустриальную.

– Вон на том лотке, да, Мотря? – снова развеселился Кент, но его приятель озабоченно приспустил штаны и, изогнувшись, рассматривал белую, перечеркнутую красным рубцом задницу.

– Вот сука! Ты посмотри, что он сделал!

– Садись на плечи, – неожиданно сказал Кент Володе и нагнулся. – Стакан достанешь...

Стакан был припрятан наверху высоченной, наглухо забитой двери, пропахшей пылью и шершавящейся облупившейся краской. Если верить матери, то на нем должны были кишеть мириады опаснейших микробов. Но Кента это не заботило. Он быстро откупорил бутылку «Агдама» и нетерпеливо плеснул первую порцию.

– На, пей! – Кент протянул стакан Володе.

Он попятился.

– Не-е-а... Я не пью.

– Точно не пьет? – спросил Кент у Филькова, протягивая стакан ему.

– Точно. Молодой еще. Давай ты, мне потом чуть-чуть нальешь...

– Гля-я-д-и-и, какие гордые! Ну, нам и лучше – больше достанется...

Кент и все еще мрачный Мотря мгновенно опустошили бутылку, Фильков приложился для компании.

– Это кто? – Кент показал на Вольфа, будто только что его увидел.

– Со мной боксом занимается, – пояснил Фильков и, зажав одну ноздрю, шумно сморкнулся. – Пацан правильный. Зуба знаешь?

– Это какого? – Кент прищурился. – Кильдюмского, что ли?

– Ну. Он сегодня хотел одного парня пришить, а пацан ему палку не дал. Тот его чуть не придушил.

– Фуфло этот Зуб, чертяка. Тебе сколько лет? Четырнадцать? Можно «на дело» смело идти – не посадят. Если без мокрухи, конечно.

Кент добродушно улыбнулся влажными губами.

– Джинсы нужны?

– Какие джинсы? – не понял Володя.

– Хорошие. Всего за тридцатку. Кент открыл сумку, порылся, доставая то кроссовку, то женское платье, то махровую простыню, наконец вытащил то, что искал.

– Во, гляди! Как раз на тебя...

– У меня денег нет... – сказал Володя, чтобы от него отвязались.

– Ничего, бери, потом принесешь.

– Какой «потом»! – вмешался оправившийся от обиды Мотря. – Потом пусть жрут суп с котом! Пусть сразу бабки тащит. А то раздадим все в долг, а сами будем лапу сосать?

– Давай я возьму, – Фильков приложил штаны к себе. – Кажись, подходят. Только у меня всего червонец. Остальное в четверг отдам, в получку.

– Заметано. Полотенце нужно? Или платье?

– На кой?

– Биксе подаришь.

– Обойдется.

– Тогда пока, нам еще надо все распихать, – Кент быстро сунул им холодную ладонь. – Мотря, быстро. Хватит жопу щупать, а то в глаз дам для равновесия!

Две дерганые фигуры растворились в сумерках.

– Мы с ним на зоне сошлись, на взросляке, – сказал Фильков. – Хитрый, как гад! Ему раз «темную» хотели сделать, а он прознал. Так лег наоборот – головой в ноги, на подушку кирпич положил, на живот доску, шило выставил... Кодла как налетела, так и отлетела – один пальцы сломал, другой кисть вывернул, третий кулак пропорол...

Ну, ты куда?

– Домой! – устало произнес Володя. Сегодня он получил столько новых впечатлений, что голова шла кругом.



Зуб в секцию больше не приходил, а Пастухов появился недели через две. Губы у него до сих пор не зажили, на скулах и подбородке желтели кровоподтеки.

Тренироваться он не стал, сидел и смотрел, после занятий догнал Вольфа на улице.

– Спасибо, пацан, выручил. Если бы Зуб до палки добрался, он бы меня насквозь проткнул. Испугался?

– Да я и не понял. Вначале страшней было – когда на вас смотрел.

Пастухов с трудом улыбнулся.

– Так всегда бывает. Со стороны страшней, чем в куче. Ты где живешь?

– Напротив трамвайного депо.

– Нам по дороге – я возле ипподрома, в заводской общаге. Знаешь?

Володя кивнул.

– А чего ты делаешь на заводе-то?

– Токарь третьего разряда, – Пастухов поморщился. – Но это пока... Хочу в институт поступить, на вечернее. Получу корку – сам командовать буду. Или просто сидеть в чистом кабинете, тоже лучше, чем в цеху ишачить. Не так, что ли?

– Так, – солидно кивнул Вольф. Ему льстило, что взросляк разговаривает с ним на равных.

– В общаге, конечно, не жизнь, – вздохнул Пастухов. – Вечно воды нет, сортиры забиты, пьянки. А у вас отдельная квартира?

– Да нет, коммуналка.

– Отец есть?

– Есть. И отец, и мать. Отец в жэке работает, вон в той подворотне.

– Это хорошо.

Из подворотни доносились пьяные голоса, когда подошли ближе, Володя разобрал слова:

– Чистеньким хочешь быть, лучше нас?! А о других не думаешь? Завтра и нам не то что трояк, рубля давать не будут!

– Немчура поганая – сам не живет по-человечески и другим не дает!

– Отстаньте, ребята, я вас не трогаю, я по-своему живу, – прорвался сквозь злое бормотание растерянный голос отца.

Володя рванулся вперед.

– Не лезь, что ты там забыл, – сказал сзади Пастухов. – Пусть эта пьянь сама разбирается.

– Ты по-нашему живи, по-нашему! А не хочешь – уматывай в свою неметчину!

Трое мужиков прижали отца к стене. Угрожающе размахивая руками, они напирали, и ясно было, что дело кончится дракой. Отец порывался уйти и пытался нагнуться за своим чемоданчиком, но его толкали в грудь, и он вновь откидывался на выщербленный кирпич.

– Пап, пошли домой! – тонким от волнения голосом выкрикнул Володя, и мужики разом обернулись.

– Идем домой, домой...

Володя влетел с разбега в самую середину тесного круга, дернул отца за руку, но сзади схватили за плечи и с разворота отшвырнули обратно.

– Пшел на хер, выблядок!

– Сынок, не лезь, не надо! Иди сам, я потом приду! – Голос отца был чужим. Его ударили – раз, другой, третий... Голова дергалась, и Володе показалось, что родной затылок сейчас расшибется о стену.

– Пастух, на помощь, отца бьют! – истошно закричал он, чувствуя полную беспомощность.

Крепкая фигура влетела в подворотню, лысина сияла, как спасительный маячок милицейской машины.

Раз! Раз!

Удар у Пастуха был поставлен классно. Двое нападающих сбитыми кеглями разлетелись в стороны, шмякнулись на заплеваную кочковатую землю и замерли, как набитые опилками чучела. Сердце Вольфа наполнилось восторгом. Он готов был поцеловать спасителя в гладкую макушку.

Третий отскочил в сторону и, присев, выставил перед собой руки с растопыренными пальцами.

– Ну, ну... Ты чего? Чего?! Тебя трогали?

Пастухов нехорошо улыбнулся.

– Давай, пацан, сделай его!

– Кто, я? – не поверил Володя. Восторг прошел, вытесненный смятением. Он и представить не мог, что можно вот так, запросто ударить незнакомого взрослого человека.

– Конечно, ты! Это же твой отец?

– Мой... Но...

– Вот и давай «двойку». Левой в голову, правой в корпус, в солнечное!

Может, требовательный, не допускающий возможности отказа тон, может, пристальный взгляд прищуренных глаз, может, чеканная боксерская формула, «автоматом» включившая наработанный рефлекс, а может, все, вместе взятое, сделали свое дело – Вольф резко шагнул вперед.

И сразу увидел лицо . Те двое были безликими, какие-то абстрактные мужики без возраста и индивидуальных примет: схемы, символы врагов, тряпичные куклы... А этот имел и лицо, и возраст, и приметы.

– Кончай, парень, ты чего...

Мясистый, покрытый каплями пота нос, вдавленная переносица, редкие грязные волосы, отвислые щеки, большой лягушачий рот... И не очень взрослый: около двадцати – ровесник Пастухова... Светлые глаза навыкате – сейчас в них плескался испуг, перед лицом большие руки с короткими пальцами и окаймленными черным ногтями: будто хочет поймать брошенный мяч...

– Ты что удумал? Не слушай его! Мальчик...

Это он сказал «выблядок».

– «Двойка», с разворотом! Раз, два... Делай! – приказал Пастухов.

И Вольф сделал. Собственно, на тренировках он делал это много раз: отвлекающий в лицо и добивающий в солнечное. Но делал на мешке, где роль лица и диафрагмы выполняли белые кружки. «Не в живот и не в грудь, – повторял Семен Григорьевич. – Точно в диафрагму, тогда стопроцентный нокаут...»

Бац! Руки с грязными ногтями не смогли задержать удар, левый кулак отбросил их в разные стороны, прорвался и врезался в скулу, лязгнули зубы, голова на миг запрокинулась, но это была только прелюдия. Бац! Правая попала в нужную точку – из лягушачьего рта выскочил малиновый язык, раздался утробный всхлип, обмякшее тело согнулось пополам, как перочинный нож, и тяжело повалилось на семечную шелуху, спички и окурки.

– Нормально, – сказал Пастухов. – И никаких следов. Если бы ты не труханул, то и без меня положил бы всех троих.

– Ничего себе...

Генрих подобрал наконец свой чемоданчик. Нос у него был разбит, лицо испачкано кровью.

–Даже не думал, сынок, что ты так бить умеешь... У меня никогда не получалось.

Отец утерся тыльной стороной ладони, брезгливо осмотрел оставшиеся на коже красные разводы – словно начавшие подсыхать струпья. Надо было вытирать и их, но вторую руку оттягивал чемоданчик с инструментами – Генрих растерянно перевел взгляд с Володи на Пастухова.

– Что же теперь с ними делать? Может, воды принести? Или «Скорую» вызвать?

Пастухов пожал плечами.

– Лучше сразу милицию и на пятнадцать суток устроиться! Идите домой, вы здесь не были и ничего не знаете. Что они хотели?

– Пьяные... Права качали...

– Володя протянул отцу свой платок не совсем чистый.

– А кто это?

– Да из новых... Работать не хотят, а деньги – чтоб лопатой... Чуть что не так – на горло берут, а сейчас видишь – в кулаки...

– Ты с ними не пей.

Отец улыбнулся через силу:

– Да я и не захотел... С этого и началось.

– Уходим быстро, пока никого нет!

Пастухов повернулся и первым пошел из подворотни. Генрих, оглядев начинающую шевелиться троицу, двинулся следом. Володя взял его под руку.

– Больно?

Отец поморщился и неопределенно пожал плечами.

– Ничего, больше тебя никто не тронет. Правда, Николай? – Володя искал подтверждения у Пастухова, все еще испытывая к нему теплые чувства.

Но тот пренебрежительно хмыкнул:

– С чего ты взял? «Никто не тронет!» Почему ты так решил? Просто потому, что тебе так хочется?

Володю будто окатили холодной водой. Он растерянно молчал.

– В жизни не всегда бывает, как ты хочешь! Может, они завтра придут расквитаться! Или даже сегодня... Меня с вами не будет, ты трухаешь, отец твой за себя постоять не может... Так почему бы вас не трогать?

Промакивающий лицо платком Генрих издал неопределенный звук. Володя съежился. Получалось, что он раскрыл Пастухову душу, а тот плюнул в нее. И поделом, не тянись к чужим!

– Чтоб не трогали, надо вести себя по-другому. Кулак есть, удар есть, чуть что – по бороде! Тогда будут бояться, и никто не полезет! Понял? – Пастухов опять хмыкнул. – Ладно, пока. Заходи ко мне в общагу, сорок вторая комната. У меня «лапы» есть, принесешь перчатки – постукаем...

Он подмигнул Володе и ускорил шаг, как бы отделив свой дальнейший путь от путей старшего и младшего Вольфов. Или себя от них с их неинтересными проблемами.

– Желчный парень, хотя мне и помог, недоброжелательный, – сказал Генрих. – И лицо у него бандитское. Может, кажется, оттого что бритый...

– Он не бритый – волос просто нет, они не растут. От испуга – в детстве чего-то испугался.

– Это он испугался? Наверное, было чего... Ты что, дружишь с ним? – спросил отец.

– Да нет, вместе боксом занимаемся. И все. Володя понял, что никакой дружбы не будет, он никогда не зайдет в общагу возле ипподрома, не станет стучать на «лапах», не пойдет с ним гулять по Броду... Разве что перекинутся парой слов на тренировке, поработают на мешке в четыре руки – не больше. Дружить с Пастуховым Володя не хотел.



Жестокая схватка Зуба и Пастуха получила продолжение полтора месяца спустя.

Тренировка подходила к концу, когда в зал враскачку вошел не появлявшийся с того памятного дня Борисов с дымящейся «беломориной» в презрительно изогнутых губах и глубоко засунутыми в карманы руками. Вначале Володя решил, что он пьян – курить в зале было строжайше запрещено, и на трезвую голову никто бы на такое не отважился: все равно что на ринг нагадить.

Но Зуб не был пьян. Следом за ним ввалилась целая кодла «кильдюмских», человек десять – все в надвинутых на глаза кепках, с зажженными сигаретами и вроде как со свернутыми трубочкой газетами в руках. В таких свертках, чтобы не привлекать внимания, тиходонская шпана, отправляясь на разборки, носила дубинки, заточенные напильники, обрезки труб, иногда даже обрезы...

Удары перчаток о перчатки или о мешки становились все реже и наконец, совсем стихли. В привычную атмосферу боксерского зала вплетался табачный дым, запах перегара, давно немытых тел и страх. Дым и перегар исходили от пришельцев, а страх зарождался где-то внутри. Вторжение было столь вызывающим и наглым, что Володя почувствовал себя совершенно незащищенным.

«Надо Семена Григорьевича позвать», – мелькнула спасительная мысль. Тренеры закрылись с Роговым в своем закутке, до двери десяток шагов...

В поисках поддержки Володя оглянулся на старших. Только Фильков угрожающе скалился, да Еремин угрюмо буравил Зуба прямым взглядом. На лицах остальных застыли растерянность и испуг. Златков рассматривал перчатки, Табарин поправлял шнуровку, Воеводин сосредоточенно массировал бицепс. Никто не крикнул, не одернул наглецов, даже не выказал осуждения... Побледневший Пастухов останавливал качающийся мешок.

– Ну ты, залупа лысая, иди сюда! – Борисов выплюнул папиросу на пол. Он умышленно гадил на ринг, бросая вызов всем, включая Рывкина. Иначе не посмел бы зайти сюда, подождал бы на улице. «Под ДФК» – как говорят в подобных случаях.

– Быстро, а то хуже будет!

Как загипнотизированный, Пастухов подошел. Зуб вынул руки из карманов. На правой блестел кастет.

Бац! Красная полоса перечеркнула крепко сжатые губы, Пастухов тяжело завалился на спину, гулко ударившись о дощатый пол. Носок давно не чищенного ботинка с размаху въехал ему под ребра. Раз, второй, третий...

Среди окаменевших боксеров прошел недовольный ропот.

– Кончай, Зуб! Ты что, стебанулся? – хрипло крикнул Фильков.

Зло выругался Еремин, даже Табарин забыл про шнуровку и с ненавистью уставился на Зуба.

«Кильдюмские» приняли угрожающие позы.

– Ста-я-я-ять! – пронзительно, с блатной интонацией заорал похожий на гориллу сутулый парень и, вытряхнув из газеты стальной прут, подскочил к Филькову.

– Хуля ты выступаешь не по делу?!

– Кто не по делу выступает? – по-звериному оскалился Фильков. – Фильтруй базар! Это ты деловой, что ли? Да я зону топтал, когда ты еще в штаны ссался!

– Тогда стой и молчи! – сутулый опустил прут.

Между тем Зуб продолжал избивать Пастухова. Тот закрывал перчатками лицо. Лысая голова беспомощно моталась из стороны в сторону. Подчиняясь внезапному импульсу, Володя бросился к тренерской и заколотил в запертую дверь.

– Назад, сучонок, башку отшибу! – взревел гориллообразный, но Вольф заколотил еще сильнее.

– Что там случилось? – недовольно выглянул Прошков, но, глянув в зал, мгновенно оценил обстановку и, вспомнив курсантскую молодость, закричал:

– Полундра! Наших бьют!

Он выскочил в зал, за ним – Лапин и Рывкин, последним, промакивая платком губы, тяжело вышел Рогов. Появление тренеров не произвело особого впечатления на «кильдюмских», но при виде олимпийского чемпиона они заметно приувяли. Даже вконец распалившийся Зуб оставил свою жертву и шагнул навстречу потерявшему дар речи Рывкину.

– Ша, Григорьич! – развязно сказал он. – Это наши дела, они никого не касаются.

– Ах, мерзавец! – задохнулся тренер. – Ты привел шоблу в мой зал, избил кастетом моего ученика и говоришь, что это твое дело! Да я тебя...

– Ша, Григорьич! – Зуб выставил вооруженную руку.

– Ты чей, сучонок? – пророкотал густым баритоном Рогов. Только что на его пути оказался сутулый парень. Рог ладонью шлепнул его по загривку, и тот растянулся на полу, выронив жалобно звякнувшую арматурину.

– «Кильдюмские» мы, – сбавив тон, пояснил Зуб.

– Говнюки... Скажу Сизому, чтобы перетопил вас в отстойнике, как котят...

Рогов подошел вплотную и смазал Зуба раскрытой ладонью по физиономии – так хозяйка смахивает фартуком со стола обнаглевшего таракана, чтобы ловчей было его раздавить. Зуб упал на колени и оглушенно тряс головой. Огромный ботинок уперся ему в грудь и опрокинул на спину. Рука с кастетом откинулась в сторону, Рогов подошел и аккуратно наступил на пальцы.

– Ой, больно!

– Ясное дело, – согласился чемпион. – А ты как думал!

Он сделал несколько движений, будто тушил окурок или и в самом деле давил зловредного таракана. Зуб забился и отчаянно закричал – Рогов весил не меньше ста тридцати килограммов.

– Витюша, закрой дверь, – не обращая внимания на крик, попросил чемпион.

Прошков повернул ключ.

– А вы, говнюки, что стоите? – Рогов грозно повернулся к «кильдюмским». – Железки на пол! Бычки в карманы, кепки долой!

Повторять ему не пришлось. Газетные свертки тяжело ударились о потертые доски. Без сигарет и кепок «кильдюмские» казались не грозной кодлой, а нашкодившими детдомовцами, которым предстоит неминуемая порка.

Рогов наконец встал с руки Зуба. Не переставая выть, тот попытался снять кастет, но распухшие пальцы не позволяли это сделать.

– Вот то-то и оно! – нравоучительно проговорил Рогов. – Стальной? Значит, распилить трудно будет. А деваться-то некуда – иначе руку отрежут. Зато на будущее к кастетам охоту потеряешь – это я сто процентов даю!

– Становитесь в круг, парни! – кивнул боксерам Прошков. – И мы с вами станем. Они же драться хотели? Давайте подеремся...

Круг решительно настроенных боксеров сомкнулся вокруг деморализованной «кильдюмской» кодлы.

Глава 3.

Самопал на продажу

– Ну как, нравится пистоль? – глаза Погодина горели азартом. Он так подмигивал, когда вел Вольфа к развалинам пятиэтажки и потом, когда поднимались по опасной лестнице без перил, что Володя ожидал увидеть в куске мешковины новенький «вальтер» или, на худой конец, видавший виды «наган».

Но в свертке оказался вырезанный буквой «г» кусок толстой доски, к которому сверху была примотана проволокой медная трубка с расплющенным концом и пропиленным в сантиметре от заглушки отверстием поджига. Грубая примитивная поделка. Впечатления не спасала свежая черная краска и нанесенное напильником косое рифление на острой по углам рукоятке.

– Какой это пистолет... – Вольф не скрывал разочарования. – Обычный самопал...

– Ну и что! Знаешь, как бьет? Забор насквозь, Толик сам видел! И стоит не четвертак, а трешку!

–А толку от него... Пока достанешь, пока подожжешь...

– Можно навостриться. В случ-чего отскочил, выхватил, коробок к запальнику приставил: «Не подходи!» А спичка там уже стоит, чиркнул – и все!

– И все! – передразнил Вольф. – Давай попробуем, что ли... Он заряжен?

– Ага. Мороз насыпал пороха и шарик от подшипника вставил...

Среди щебенки и битого кирпича тут и там валялись бутылки из-под дешевого крепленого вина. Володя подобрал восьмисотграммовый «огнетушитель» с грубой этикеткой «Вермут крепкий», поставил в угол, отошел на три метра, примерился пустой рукой.

– Ты или я?

– Давай ты, – быстро сказал Погодин и отошел в сторонку.

Вольф взял самопал, навел на цель. Трубка почти закрывала бутылку, прицел получался грубый. Толстая рукоятка плохо сидела в ладони, острые углы врезались в кожу. Сквозь пустой оконный проем пробивались косые солнечные лучи, в них плавала кирпичная пыль. Невдалеке от бутылки-мишени чернели окаменевшие человеческие экскременты. Время затормозило свой бег, наступила мертвая тишина, словно в уши плотно набили вату.

Вольф чиркнул коробком о спичечную головку – раздался звук, будто гвоздем царапнули по оконному стеклу, но спичка не загорелась. Он чиркнул еще раз... Сознание странно раздвоилось: он будто смотрел со стороны, как светлоголовый мальчик, упрямо выпятив губу, пытается привести в действие опасную игрушку. Спичка снова не загорелась. «Попробую еще раз и брошу», – с облегчением подумал Вольф.

Однако третья попытка увенчалась успехом. С сухим треском вспыхнуло желтое пламя, очень хотелось зажмуриться и отвернуться, оберегая лицо. Но тогда собьется прицел... Плотно сжав губы и прищурившись, мальчик удерживал линию ствола на белом квадратике этикетки. Спичка погасла, но ничего не произошло. Первым желанием было заглянуть в трубку – все ли там в порядке? Но он, словно окаменев, продолжал стоять в прежней позе.

– Точно заряжен? – напряженно спросил Вольф. Будто отвечая на его вопрос, самопал сильно дернулся, раздался грохот, визг рикошета, все заволокло сине-черным дымом.

– Черт! – испуганно крикнул Саша. – Рядом пролетело, свистнуло у самого уха...

Второй частью сознания Володя увидел самого себя, лежащего с развороченным лицом на мусоре и обломках кирпича.

Бутылка осталась невредимой. Свежая выбоина на кирпичной стене обнаружилась в полуметре левее.

– Да он еще и криво бьет, – сказал Вольф. Ладони у него вспотели, сердце колотилось. – За него и рубль заплатить жалко.

– Конечно! – поддержал его Погодин. – Не знаю, как забор пробивает, а меня точно чуть не убило! К тому же пока он бахнет, нам уже бошки оторвут!

– Чего ж ты его хвалил?

– Это не я, я только за Толяном повторял... Это он пистоль расхваливал...

– Вот пусть и забирает. Неси это говно обратно.

– Завтра отнесу, сейчас Мороза все равно нету. Только ты его до завтра забери – дома родители, куда я его дену?

– А я куда?

– Да в общем коридоре спрячешь или в кладовке. Кто там его увидит!

– Ну ладно...

Вольф сунул самопал под рубашку, за брючный ремень, прижал локтем, чтоб не вываливался. Они вышли из развалин и сразу наткнулись на пацанов из соседних домов.

– Здорово, Немец! – крикнул Лешка Сонин.

– Здорово...

Когда кличку произносили без злобы или издевки, Вольф не реагировал. Иначе пришлось бы передраться со всеми.

– Это вы стреляли? – пацаны подошли ближе. – Из чего?

– Конечно мы, – гордо отозвался Погодин. – Вот, смотри?

Он задрал Володину рубашку, тот быстро опустил ее на место, но пацаны успели увидеть черное дерево и блестящую медную трубку.

– Покажи, Вовка, – попросил Сонин, но тот как глухонемой быстро прошел мимо.

– Зачем сказал? – зло спросил он Погодина, когда они отошли на несколько десятков метров

– А чего? Для понта! Больше уважать будут...

– Чем меньше понтов. тем лучше! – отрезал Вольф и, не прощаясь, пошел домой

Самопал Володя решил отдать на хранение Витьке Розенблиту – он жил вдвоем с матерью, которая не совала нос ни в дела сына, ни в углы своей квартиры

Но когда он зашел в длинный обшарпанный коридор, то понял, что сейчас неудачное время для исполнения задуманного пахло горелым, а на кухне бушевал скандал.

– Ты, жидовская морда, я тебе сколько говорила мою конфорку не занимать! – истошно орала тетя Надя Караваева. У нее было иссушенное злое лицо неудачницы. – Знаю я ваши штучки! Когда проводка перегорела, ты трешку пожалела! Все сдали, а ты на чужом горбу в рай проехала!

– Я сдала еще раньше тебя! – кричала в ответ Фаина Григорьевна, но не так громко и зло, что сразу выказывало: характера победить Караваеву ей не хватит. Фаина Григорьевна была полной женщиной с глазами жующей коровы. Она всегда ходила в бумажных бигуди, рваном халате и рваных тапочках, за что чистоплотная Лизхен ее осуждала и даже собиралась подарить как-нибудь, «когда будут деньги», и тапочки и халат. – А конфорки все общие...

– Тебе все общее, лишь бы чужое к рукам прибрать! Всю печку засрала, зараза пархатая! – чувствуя близкую победу, надсаживалась Надя. Землистое лицо разрозовелось – такие стычки доставляли ей явное удовольствие.

Но тут за Фаину Григорьевну, не выдержав, вступилась Лизхен, которая обычно соблюдала нейтралитет.

– Чего орешь, дура! – с размаху швырнув нож на изрезанную выцветшую клеенку, напористо закричала она. – Или со вчерашнего не протрезвела? Думаешь, если тайком пьешь, то никто не видит? Вон, полная сумка бутылок! Общие конфорки, общие!

Характером Лизхен не уступала Караваевой, и та сразу переключилась на более опасную противницу.

– А, немчура за жидовку заступается! – Надя уперла руки в бока и ядовито осклабилась, открывая плохие зубы. – В войну вы их расстреливали, а теперь из одной чашки пьете! Такие же сволочи!

Услышав последнюю фразу, из комнаты выскочил Генрих. В одних тренировочных штанах, босой, с перекошенным лицом и вытаращенными глазами. Володя никогда не видел отца в таком виде.

– Кто расстреливал?! – страшным голосом заорал он. – Я расстреливал? А где твой отец и брат Степан? Это не они полицаями были? Не они в Змеиной балке из пулеметов тысячи людей положили? Тогда за что их трибунал повесил?!

Наступила звенящая тишина. Не сняв замызганного фартука, Надя опрометью бросилась из кухни, хлопнула своей дверью, щелкнула замком. В коммунальных битвах такой чистой и очевидной победы еще не случалось.

– Откуда ты это знаешь, Генрих? – удивленно спросила Лизхен.

Отец дрожащими руками налил из-под крана воды, залпом выпил стакан.

– Люди рассказали! – постепенно успокаиваясь, ответил он. – Люди все помнят. А эти... Свои делишки на других перекладывают... Негодяи!

Фаина Григорьевна выпила сердечные капли и, раскачиваясь, как утка, ушла в комнату. Володя решил не напрягать Витьку и спрятал самопал себе под матрац.

Вечером неожиданно приехал дядя Иоган, Лизхен на скорую руку нажарила картошки с колбасой, открыла соленья, застелила на стол белую крахмальную скатерть, поставила праздничную посуду. Независимо от количества разносолов, стол у нее всегда выглядел торжественно.

За ужином Генрих рассказал другу о кухонном скандале.

– Ничего странного, – констатировал тот. – В чужой среде тебя всегда будут считать фашистом и убийцей. Сейчас я еду на съезд, в очередной раз предлагаю тебе: поедем со мной! Прими участие в нашем деле – оно выгодно для тебя и твоей семьи!

– Ты опять за свое, – устало отозвался Генрих. – Разве в национальности дело? Это только предлог, повод... Меня вот на днях три наших слесаря избили в кровь, немчурой обзывали... Но если бы я драл со старушек по трояку и пил с ними водку каждый день, то был бы лучшим другом. И о национальности никто бы не вспомнил.

– Так-так! – дядя Иоган насторожился, как сеттер, почуявший дичь. – Значит, тебя избили, ты утерся, обидчики торжествуют и показывают на тебя пальцем, и все хорошо, ты доволен?

– Они не торжествуют, – Генрих тяжело вздохнул. – Один в больнице, один уволился, а тот, что остался, меня за десять метров обходит. – И на немой вопрос Иогана пояснил: – Володя подоспел с дружком – тот лысый такой, здоровый, вид бандитский – любой испугается... Он сразу двоих вырубил, а третьего Володя проучил. Я даже удивился – одним ударом сбил с ног, и тот встать не мог... Так что у меня есть надежный защитник!

Дядя Иоган кисло кивнул.

– Чему же ты радуешься? Что твой сын дружит с бандитами и научился сбивать с ног людей? Но такая дорожка ведет в тюрьму! Защищаться надо цивилизованно, отстаивая национальное самосознание и добиваясь своего государства. Автономного немецкого государства, где будет порядок и твоему сыну не придется нарушать законы! – И обратился к Володе: – А почему ты водишься с бандитами? Знаешь, чем это может кончиться?

– Никакой он не бандит! – огрызнулся тот. – Просто отцу не понравилось, что он лысый!

Когда ужин заканчивался, в коридоре раздались два звонка.

– К нам, – сказал Генрих. – Лизхен, открой. Может, авария где...

Но в комнату вошел участковый дядя Коля Лопухов.

Поздоровавшись, он сразу повернулся к вспотевшему, как мышь, Володе.

– Ну, где твой пистолет? Быстро давай сюда!

– Пистолет? – настороженно переспросил дядя Иоган.

– Да нет, какой пистолет, – спокойно сказал Генрих. – Пистолета никакого нет. Были только разговоры про пистолет. Чего не болтают мальчишки... Они не понимают, что слово не воробей.

Но Лопухов молча смотрел на младшего Вольфа, и тот, как загипнотизированный, подошел к кровати и вытащил из-под матраца самопал. Лизхен ахнула, у Генриха отвисла челюсть, дядя Иоган переводил испытующий взгляд с Володи на его родителей, потом на участкового, потом опять на Володю.

– Это не разговоры, не слова! – Лопухов выразительно подкинул самопал на ладони, понюхал ствол. – Это статья Уголовного кодекса – незаконное хранение оружия. Тем более из него недавно стреляли.

Лизхен обессиленно опустилась на табуретку, Генрих побледнел. Чувствуя, что на этот раз он таки влип в историю, Володя ощутил прилив дерзости.

– Меня никто не посадит! – уверенно заявил он. – Мне еще нет четырнадцати лет!

– Вот как? – остро глянул Лопухов. – И кто тебя этому научил?

– Кент научил.

– Кто?! – выдохнул Генрих.

– Кент. Его Иваном зовут.

– Ты что, Кента знаешь? – Лопухов присвистнул и сдвинул на затылок форменную фуражку. – А еще кого?

– Мотрю. И Филькова...

– Кто это такие? – прошептала Лизхен. – Мы их никогда не видели... Правда, Генрих?

– Это уголовные элементы, – пояснил участковый. – Преступники. Не думал, что ваш сын с ними водится: рано еще. И вообще... Теперь придется разбираться...

Он сунул самопал в планшетку, а оттуда извлек бланк протокола и принялся заполнять пустые графы.

– Распишитесь, – он протянул протокол Генриху. – Завтра ко мне в отдел, кабинет двадцать два. В десять.

Когда дверь за участковым закрылась, дядя Иоган тоже стал собираться.

– Извини, Генрих, я не могу у тебя оставаться. Ты же знаешь мое положение: в любой момент могут сделать провокацию и упрятать в тюрьму. Когда милиционер зашел, я подумал, что именно это и началось... Но мне кажется, мальчик не на правильном пути. Он пошел по другой дорожке. Не по той, по которой стоит идти немцу-патриоту. Это очень печально, Генрих. И очень плохо. Ты тоже в этом виноват.

– Подожди, Иоган, я сейчас не могу ничего сообразить, – Генрих сморщился и тер виски кончиками напряженных пальцев. – Оставайся у нас, тебе ничего не грозит, а утром поговорим...

– Не могу. Слишком важное дело на мне, чтобы рисковать. И слишком много людей за мной... Если надумаешь присоединиться к нам, можешь найти меня в гостинице. В «Кавказе» скорей всего.

– Я... Я присоединюсь к вам.

Генрих перестал тереть виски, лишь сильно сжимал их, будто стараясь успокоить пульсирующую боль.

– Я поеду с тобой на съезд.

– Наконец-то ты сделал выбор! – Иоган подошел к товарищу, крепко обнял, прижал к себе. – Ты все понял, молодец! Это единственный выход для тебя и твоей семьи! Единственный! И Вольдемару так будет лучше, мы сумеем его защитить. В случае чего можно поднять шум, что через сына сводят счеты с активистом немецкого освободительного движения!

– Нет! – Генрих резко высвободился. – Вольдемара в эти дела не вмешивать – это мое условие. Обязательное условие!

Стальной взгляд отца напоминал клинок выброшенной в защитном выпаде шпаги.

– Как скажешь, дружище. Завтра в семь вечера я жду тебя на вокзале, возле касс.

Когда Иоган ушел, Генрих опустился на диван, обхватил голову руками и долго сидел не шевелясь. Лизхен опустилась рядом, обхватила мужа за плечи.

– Зачем? Ты же всегда держался в стороне...

– Так будет лучше, – глухо ответил Генрих. – Все равно всю жизнь не отсидишься...

Володя почувствовал, что происходит что-то непоправимое и это непоправимое связано с ним. Стало горько и страшно, к горлу подкатил комок. Он вышел в высокий, гулкий, пахнущий мочой туалет и, дернув тяжелую фаянсовую ручку на свисающей из бачка цепи, разрыдался под шум сбегающей воды. Он сдергивал несколько раз, но бачок наполнялся медленно, к тому же в дверь стал стучать одноногий инвалид Фомичев, поэтому выплакаться так и не удалось. Умывшись, он вернулся в комнату и залез под одеяло, мечтая о том, что когда-нибудь у него будет место, в котором можно уединиться – хотя бы такой же туалет, но только не коммунальный, а свой, потому что человеку иногда необходимо остаться наедине с самим собой, а сделать это в густонаселенной квартире практически невозможно.

В ожидании рокового времени – десяти часов следующего дня – спал он плохо, мучили тревожные, страшные и противные сны. Несмотря на недавнюю браваду, он понимал, что, кроме тюрем, есть и трудколонии для несовершеннолетних, поэтому вполне вероятно, что завтра его отправят именно туда...

Но утром все разрешилось чудесным образом, даже идти в милицию не пришлось: отец ушел рано, а когда вернулся, сказал, что все уладил и на первый раз его простили. Володя испытал прилив любви и нежности к отцу, обнял его за шею и уткнулся головой в грудь, как в глубоком детстве. А заметно опечаленный Генрих гладил сына по затылку, тяжело вздыхал и наконец произнес:

– Не допускай ошибок, сынок. Имей в виду, они только этого и ждут...

Вечером он ушел на вокзал, не разрешив себя провожать. Проснувшись ночью, Володя услышал, как мать приглушенно всхлипывает в подушку.



В аттестате зрелости у него было всего три пятерки: по физкультуре, первоначальной военной подготовке и немецкому языку. Последняя считалась самой ценной – до сих пор Клавдия Ивановна считала, что на высший балл знает только она сама. Троек тоже оказалось немного: рисование, химия и география. По меркам их выпуска, результат считался неплохим.

К моменту окончания школы Володю уважали и соученики, и все пацаны микрорайона. Причиной тому, конечно, была не хорошая учеба, а успехи в драках, в которые с восьмого класса он ввязывался с большой охотой. «Двойка», исполненная под руководством Пастухова в заплеванной подворотне, сформировала личность Вольфа больше, чем годы, проведенные в боксерском зале. Она связала силу и технику удара не с гулким тренировочным мешком и не с очками, присуждаемыми рефери, а со страхом в выпученных глазах противника, мягкой податливостью его тела, рефлекторно выскочившим языком, короче – с настоящей победой, которая не присуждается судейской коллегией, а берется своими руками без чьего-то посредничества.

После первого опыта он несколько раз приходил к Филькову в общагу и дрался на темных пустырях стенка на стенку, или вдвоем-втроем против пяти-шести. Численный перевес всегда был на стороне пьяных или обкурившихся жителей «нахаловки», потому что инициатива исходила от них, но точные и сильные удары боксеров компенсировали это преимущество. К тому же оказалось, что печальный пример нокаутированных сотоварищей мигом охлаждает пыл остальных и они, неожиданно протрезвев, покидают поле боя.

Несколько раз Фильков предлагал «ставить удар» на случайных прохожих, но Володя категорически отказывался. Не захотел он и драться на стороне Кента против «кильдюмских», хотя придумал для отказа какой-то благовидный предлог.

В девятом классе Вольф стал ухаживать за Симоновой, перейдя дорогу Вальке Ромашову из десятого «Б». Тот считался приблатненным и водился с «мясокомбинатовской» кодлой, школьные пацаны боялись его как огня. Как-то после вечера танцев к подъезду школы подошел десяток отпетых хулиганов, вооруженных палками и цепями, верховодил в этой компании дважды судимый Бычок, он стоял посередине, засунув руки в карманы, лыбясь щербатым ртом и выплевывая семечную шелуху на опасливо пробирающихся вдоль стенки школьников. Ромашов держался в сторонке, будто он здесь вовсе и ни при чем, только губы его змеились в загадочной торжествующей улыбке.

Все знали, что «мясокомбинатовские» пришли «гасить» Немца, и он тоже об этом узнал, но деваться было некуда. Хотя Саша Погодин предложил ему выдавить стекло в туалете и по пожарной лестнице спуститься в темный двор, а оттуда через забор рвануть домой, но Вольф не согласился: слишком сложно, не факт, что уйдешь, а если и уйдешь – все равно потом поймают.

Довольно спокойно Володя вышел на улицу: боевой опыт помогал преодолеть страх – он знал, что если не отобьется, то убежит, не убьют ведь, в худшем случае получит несколько ударов, но это дело привычное...

– Здорово, Немец! – возбужденно выкрикнул Ромашов и, не удержавшись, взглянул на Бычка – понял ли тот сигнал. Тот сигнал понял, и стоящие поодаль в ожидании зрелища школьники поняли – сценарий-то стандартный: сейчас Бычок отзовет Вольфа в сторону, скорей всего в темноватый и пустынный двор, следом подтянутся остальные и «замесят» обреченную жертву. Погодин потом рассказывал, что у него даже мороз прошел по коже.

Но Вольф сам шагнул к Бычку.

– Слышь, чувак, дай закурить, – пританцовывая, будто от холода, сказал он.

– Что?! – Бычок ошеломленно вытаращил глаза.

– Закурить...

Резкое движение руки, кулак скользнул по небритому подбородку, костяшки угодили прямо в нокаутирующую точку, и Бычок обмякшим кулем рухнул вперед, прямо Вольфу под ноги. Тот опасливо отскочил.

– Гля, чего это он? – недоумевающе спросил Вольф у следующего – рыжего крепыша с надетой на запястье веревочной петлей от палки – чтоб не выскочила из вспотевшей ладони. – Больной, что ли?

– Хы, – тот или не понял, или не успел осознать, что произошло, и бессмысленно пялился на недвижное тело вожака.

Вольф опять сделал резкое движение и снова попал удачно – рыжий повалился рядом с Бычком. То ли оттого, что падали они, не опрокидываясь навзничь, как обычно в драках, то ли потому, что происходящее не укладывалось в привычный сценарий подобных игр, но остальные будто впали в транс, загипнотизированно рассматривая тела товарищей и явно не связывая их состояние со смирно стоящим Вольфом.

– Тю! – Володя удивленно развел руками перед худым парнем со злым лицом и тихо позванивающей цепью в дрожащем кулаке. – Может, надо «Скорую» вызвать?

На этот раз он промахнулся и попал в скулу, худой развернулся вполоборота и, хлестнув в падении цепью кого-то из своих, опрокинулся на спину. Спектакль закончился. Вольф рванулся вперед. Удар! Удар! Еще удар!

Двое упали, один скорчился, зажимая разбитую сопатку, остальные, позабыв про цепи и палки, бросились бежать. Быстро, но не суетливо Вольф пошел в другую сторону, через проходной двор вынырнул в кривой, с разбитыми фонарями проулок и вернулся обратно, наблюдая из темноты за дальнейшим развитием событий. На месте происшествия уже распоряжалась директриса, и ее гулкий голос разносился по всей округе.

– Раз это не наши – срочно вызовите милицию! Смотрите: палки, цепи... Кто их сюда привел?

– Безобразие! – в унисон кипятился Псиныч. – Они тут друг друга убивать будут, а пятно ляжет на всю школу!

Прочухавшийся Бычок с товарищами по несчастью не стали дожидаться милиции и, пошатываясь, вытирая кровь и матерясь, побрели в сторону набережной. Зеваки расходились. Вольф выделил в толпе фигуру Ромашова и по другой стороне двинулся следом.

Назавтра школа гудела, как растревоженный улей. Подвиг Немца передавался из уст в уста, обрастая все новыми и новыми деталями и подробностями. Печальный вид Ромашова, который пришел только к третьему уроку весь в кровоподтеках и шишках, подтверждал достоверность этих рассказов. А после занятий к школе подошел Фильков с дружками из общежития, которые по виду мало уступали «мясокомбинатовским». Вольф присоединился к ним, и пацаны битый час рассказывали анекдоты и смеялись, поплевывая под ноги и ожидающе поглядывая по сторонам. Эта компания встречала Володю еще несколько дней, но заинтересованная сторона не сделала попытку взять реванш.

К окончанию школы Володя имел рост сто восемьдесят три сантиметра и весил восемьдесят килограммов. Последние годы он усиленно занимался атлетической гимнастикой и теперь весь бугрился мышцами. Рывкин был этим недоволен, считая, что излишняя мускулатура снижает резкость удара, но Володя выполнил кандидатский норматив и считал, что достиг своей вершины в боксе. Можно, конечно, идти выше, но зачем? Теперь он был уверен в себе, пользовался уважением сверстников, да и взрослых мужиков, а уличная шпана никогда не спрашивала у него закурить.

Книжки с комплексами силовых упражнений ему дарил Александр Иванович, но в девятом классе их дружба закончилась, причем совершенно неожиданно: отец встретил их в парке Революции и устроил комсомольскому работнику настоящий скандал.

– Я же вам говорил, чтобы вы оставили сына в покое! – кричал Генрих, петушком наскакивая на крепкую фигуру Александра Ивановича.

Тот был моложе, выше и явно сильнее, но почему-то стушевался и отступал на шаг при каждом наскоке, растерянно бормоча что-то вполголоса, так что до Володи доносились только интонации оправдания. Наконец Александр Иванович кивнул, помахал Володе и, не оглядываясь, ушел.

– Что случилось? – спросил Володя. – Ты его знаешь? И что ты против него имеешь? Хороший мужик!

– Все они хорошие! – Генрих нервно дернул шеей. Хрустнули позвонки. – Когда спят зубами к стенке!

В объяснения он вдаваться не стал, только больше Володя Александра Ивановича не видел.

Генрих уже не работал в жэке: последний год он был бригадиром аварийной бригады райжилуправления и, как сам объяснял, теперь приравнивался к сотрудникам местной власти: исполкома, коммунхоза и других районных служб. Подтверждением его слов явился тот факт, что вскоре они получили новую квартиру – двухкомнатную, изолированную, на пятом этаже только что отстроенного дома на Богатяновском спуске. Это считалось большой удачей. Когда они съезжали из коммуналки, Фаина Григорьевна Розенблит по-хорошему завидовала и плакала оттого, что лишается замечательных соседей. Надя Караваева, почернев лицом, скрежетала зубами и вполголоса проклинала проклятую немчуру.

Почти сразу после выпускного вечера Вольф получил повестку на призыв в армию. Проводы отметили скромно: Лиза запекла в духовке свиной окорок, наготовила салатов, Генрих купил бутылку водки и бутылку портвейна, в гости позвали Витьку Розенблита с матерью, Погодина, Филькова и Катю Симонову с подружкой, но девчонки почему-то не пришли.

– А дядя Иоган почему не приехал? – вдруг вспомнил Володя. – Что-то он давно не появляется...

– Много дел, – мрачно сказал отец. – Бесконечные разъезды. Некогда ему.

С мясом разделались довольно быстро, спиртное тоже подошло к концу. Володя пил лимонад, он вообще не был приучен к выпивке. Настроение было плохим: может, потому, что не пришла Катя, может, от предстоящего разрыва с привычным миром и образом жизни. Два года неизвестности пугали...

– Очкуешь, пацан? – проявил неожиданную прозорливость Фильков. Он принес бутылку вина с собой и, не найдя компаньонов, выпил ее в одиночку. – В какие войска идешь?

– В десант вроде...

– Слышь, что Еремин про армию говорил? – прищурившись, Фильков положил руку Вольфу на плечо. – Вначале надо пахать, пока молодой, а потом будешь кантоваться. Там такое правило: приказали – скажи «есть!». А потом можешь и не выполнять, начнут докапываться – придумаешь чего-нибудь. Что они тебе сделают? Служба-то идет...

– Я в машиностроительный поступать буду, – делился планами Витька. В армию его не брали из-за неправильного обмена веществ, но как с троечным аттестатом он собирался в институт, Володя понять не мог.

– А я на юридический, – озабоченно говорил Погодин. – Если срежусь, меня тоже загребут.

– Какая у вас чудесная квартира! – не уставала восхищаться Фаина Григорьевна. Она была в мятом платье и старомодных пыльных туфлях. – И ванная своя, и туалет, и кухня... Мне такого никогда не дождаться!

– Скорей бы прошли эти два года! – пригорюнилась Лиза. – Да хоть бы в Афганистан не попал...

Генрих поиграл желваками.

– Надо было еще водки взять...

Розенблит и Погодин вышли на балкон, раздался смех, запахло табачным дымом, потом внизу со звоном разбилась о мостовую бутылка. Фильков вышел следом.

– Кто бросил? – спросил он таким тоном, что веселье на балконе мгновенно прекратилось.

– Я... – улыбка на лице Погодина стала напряженной.

– А зачем? – тем же тоном спросил Фильков.

Саша пожал плечами:

– Не знаю. Просто так...

– А ты не подумал, что ты уйдешь, а людям тут жить? – Фильков наставил на провинившегося заскорузлый палец.

– Действительно, не подумал...

– Так думай и больше так не делай! В одиннадцать гости стали расходиться. В коридоре Фильков поманил Вольфа за собой.

– Я прогуляюсь, – сказал Володя родителям и вслед за Фильковым выскочил на лестницу.

Сейчас, как ни странно, он испытывал к похожему на питекантропа парню дружеские чувства. Потому что, не считая родителей, только он проявил понимание к его, Вольфа, проблемам.

– Куда ты хочешь идти? – поинтересовался он. Фильков привычно сплюнул.

– К бабе, конечно. Ты ведь еще мальчик? Разве можно мальчиком в армию идти?

– Что за баба? – от неожиданности Володя даже не возразил, хотя в его планы на сегодняшний вечер подобные похождения не входили.

– Обыкновенная. Тебе же не жениться. Дырка есть – и ладно... Надо только бухла взять...

В скверике напротив госбанка у каменных львов толклись неряшливые старухи с большими сумками. Фильков купил за трояк поллитру самогона, вынув пробку, понюхал и, одобрительно кивнув, сделал большой глоток.

– Бр-р-р, хорошо забирает! Градусов семьдесят...

– Стаканчик одолжить? – торговка привычно сунула руку в сумку. – Всего двадцать копеек. Лучше, чем из горла...

– Не надо, мы здесь пить не будем, – Фильков закашлялся. – Ты лучше нам девочек найди.

– Какие тут девочки... Вино есть, первачок, стаканчик есть, бутылки пустые собираем. Вот и все дела.

– А ты на что?

Морщинистое лицо со слезящимися глазами и смотрящим в сторону носом никаких эмоций не выражало.

– А я бабка...

Фильков глотнул еще раз, снова закашлялся и повернулся к Вольфу.

– Слышь, а бабки долбятся?

– Пойдем, Филя! – Володя потащил приятеля в сторону. – Кажется, ты перебрал...

– Нормаль! Самогонка в голову ударила. Они туда табак кладут, известь подмешивают... Пошли на автобус – тут недалеко, да пешком не хочу: чтоб менты не повязали... Глотнуть хочешь для смелости?

– Не хочу. Давай, может, по домам?

– Ты что! Нас же бикса ждет! Так нельзя... Фильков еще раз приложился к бутылке, громко отрыгнул. Вольф подумал, что, если поднести спичку, изо рта у него вырвалось бы пламя.

– Ты же раньше не бухал...

– Еще как! Думаешь, я по трезвянке этому мудаку ножом в глаз заехал? Это после зоны завязал. Они ж на учет берут, могут обратно отправить. И бокс опять же... Григорьич сразу бы выгнал. Да и не попрыгаешь на ринге после буховки, и удара не будет...

– А теперь чего ж?

– Чего, чего... Менты про меня уже забыли, что хочу – то и делаю. И на фиг мне бокс? В чемпионы уже не пробьюсь, в тренеры тоже... Значит, бабки заколачивать перспектив нет... Григорьич, конечно, мужик хороший, но он мне не отец, не дядя... Уйду я от него!

Они приехали в район центрального рынка, в самое чрево Тиходонска, где вдоль трамвайной линии стояли древние, дореволюционной постройки дома. Вошли в пахнущий сортиром двор, поднялись по железной лестнице, Фильков кулаком постучал в обитую истлевшей клеенкой дверь. Из многочисленных прорех выбивалась наружу серая вата.

Лязгнула щеколда, повеяло нищетой и безысходностью. На пороге появилась женщина в халате, лица ее против света Вольф разглядеть не мог.

– Кто там, Надя? – донесся из глубины помещения надтреснутый старушечий голос. – Ты смотри, не вздумай уйти... У Пашки жар, может, «Скорую» звать придется...

– И чего они так поздно шастают! – возмутился другой старушечий голос. – Ни днем ни ночью покоя нет!

– Гони их в шею и закрой дверь! – крикнула первая старуха.

– А, это ты, Филек, – у женщины оказался низкий прокуренный голос. – Выпить принес?

– Ага, – Фильков достал из-за пазухи бутылку. – Тут такое дело, Надюха, друг завтра в армию уходит, надо ему дать.

– Если каждому давать, поломается кровать! Закусь есть? В квартире заплакал ребенок.

– Надо, Надюха, он еще ни разу не пробовал. А вдруг в Афган попадет? Убьют пацана, так и не узнает, что такое баба...

– Ладно, заходите! – женщина посторонилась. – Раз такое дело... Только у меня краски. Не испугается?

– Да ты что! У него очко железное!

Володя повернулся и побежал вниз по лестнице.

– Ты куда? – Фильков бросился следом.

– Бутылку оставь! – крикнула сзади Надя. Фильков догнал его на улице.

– Чего побежал? Испугался?

– При чем здесь «испугался»? Противно! – отрезал Вольф.

– Это поначалу, а когда до мохнатки долезешь – нормально... Ну, дело хозяйское... Жалко, вечер пропадает. Хочешь кому-нибудь морду набить?

– Чтоб вместо армии в тюрьму загреметь! – Володя мрачно кивнул. – Молодец, хорошо придумал...

– Ты что?! – изумился приятель. – В том-то все и дело: у военкомата с ментами договоренность – призывников не забирать! Ты сегодня что хочешь можешь сделать – все с рук сойдет!

– Прям-таки все?

– Ну, почти... Главное, не убить никого! А морду набить можно совершенно безнаказанно. Что, у тебя врагов нет?

Вольф задумался. У него действительно не было таких врагов, которым хотелось бы в последнюю ночь гражданской жизни начистить физиономию. Вот разве Псин Псиныч...

– Ты-то откуда про это знаешь? Ты же не служил!

– Ну и что... Со мной один кент чалился. С другом бабу трахнули – у друга повестка в кармане. Его в армию, а кента – в зону! Так что?

Вольф вздохнул.

– Некому мне морду бить. Давай по домам. С родителями попрощаюсь... Да и спать охота.

Фильков вздохнул.

– Жаль. Такой случай раз в жизни выпадает. Ну давай...



На областном сборном пункте царили сумятица и организованный беспорядок. Бесконечные построения и переклички, то отсутствующие, то лишние люди, то пропадающие, то вновь находящиеся личные дела... Среди призывников было много пьяных – некоторые горланили песни, некоторые спали, приткнувшись, где придется, некоторые очумело сидели на скамейках или прямо на земле, непонимающе оглядываясь по сторонам.

К середине дня непротрезвевших стащили на небольшую вытоптанную клумбу за ровным рядком елок. Их набралось человек двадцать – они сидели, тупо уставившись себе под ноги, в это время взревел мотор поливальной машины. Холодная струя ударила в самую гущу пребывающих в алкогольной нирване. Послышались крики, ругань – аморфная масса тел вдруг приобрела упругость и стала спешно расползаться, парни закрывали головы руками, перекатывались, чтобы поскорее покинуть зону принудительного купания.

Не попавшие под импровизированный душ толпились вокруг и от души смеялись. Когда экзекуция закончилась, на клумбу вышел громадного роста прапорщик с красным лицом и характерными прожилками на носу:

– Ну что, надежда Советской Армии, очухались? Марш в сушилку – и через полчаса копать канаву за казармой! Иначе я вами самими закусывать буду!

Он говорил грозно, но не зло, вроде пугал для порядка. Одной рукой легко поднял за шиворот самого щуплого призывника, подтолкнул его к стоящему неподалеку сержанту:

– Вань, отведи их и покажь, где лопаты... Потом, обращаясь ко всем, строго произнес:

– У кого водка спрятана, немедленно сдать командованию! Запомните, вы уже солдаты, чуть что – пойдете под трибунал!

– А коньяк? – спросил невысокий рыжий паренек с лукавыми глазами. – Его тоже сдавать?

– Конечно, – оживился прапорщик. – Где у тебя коньяк?

– Да у меня его нету, – хитро прищурился парень. – Это я просто так спросил...

– Вот я зашлю тебя просто так в Афганистан, – буднично пригрозил прапорщик. И обычным, мирным голосом добавил: – Идите на плац, там «покупатели» приехали.

– Уже идем! – рыжий вприпрыжку рванул по растрескавшейся асфальтовой дорожке.

– С чего ты так заспешил? – догнал его Вольф.

– Надоело, уже три дня здесь сижу. Лучше определиться. А когда строят – значит, в хорошие войска набирают.

– Почему?

– Да потому что в стройбаты всякие да в пехоту по личным делам берут, заглазно. Выкликнут фамилию – и вперед. А в хорошие войска – каждого рассматривают. Потому и строят напоказ...

– Это какие «хорошие»?

–Ясно какие... Где рогом упираться не надо, риска меньше, кормят хорошо. Да и по срокам важно – попадешь во флот и будешь три года трубить. Так что давай быстрей...

О важности предстоящего набора говорило то, что построение проводил лично начальник сборного пункта – полноватый подполковник с лицом сильно пьющего пройдохи. Рыжего он в строй не пустил: в шеренге стояли только высокие и, как показалось Вольфу, симпатичные парни. Таких набралось всего десятка два, и для Вольфа среди них место нашлось.

Потом появился капитан в прекрасно сидящем мундире с васильковыми петлицами – «войска КГБ» – шепнул кто-то в строю, – придирчиво прошелся вдоль шеренги, заглядывая каждому в лицо и заставляя поворачиваться спиной.

– Материал добротный, и есть из кого выбрать, – почтительно шептал идущий вроде рядом, но чуть сзади подполковник.

– Посмотрим, – небрежно ответил капитан. Высокий, широкоплечий, с правильными чертами лица, он был похож на артиста, играющего роль военного.

– Что у тебя здесь – бородавка? – «Покупатель» брезгливо задрал подбородок здоровенному сельскому увальню.

– Не, це родинка...

– Какая разница... Вон из строя!

– А у тебя почему нос вбок смотрит? Вон!

– А у этого глаза, как у китайца! Это, по-вашему, славянский тип?

Красивый капитан повернулся к подполковнику. Тот опустил голову, как бы признавая свою ошибку.

– У этого зубы гнилые... Вон из строя!

– Этот годится... Этот тоже... Ты – вон! Ты – сюда...

Из двух десятков кандидатов он отобрал пятерых, в том числе и Вольфа. Отобранных отвели к штабу, переписали фамилии и велели ждать.

– Ну, тебе повезло! – с завистью выдохнул появившийся откуда-то рыжий. – Кремлевские войска, рота почетного караула! Будешь у Мавзолея стоять, жратва по высшему разряду, форма офицерская, отпуск... Сказка!

Было жарко, Вольф сел в тени у входа в штаб и закрыл глаза. В жизни появлялась определенность, и это радовало. Вдруг внутри помещения послышался шум. Вольф навострил уши.

– Вот он, ваш выбор! – раздраженно говорил, почти кричал капитан. – У одного дед судимый, у второго тетка в оккупированной зоне жила, а этот вообще... Вы бы еще американца мне подсунули!

Подполковник тихо оправдывался, а потом вышел и с недовольным видом приказал Вольфу и еще двоим ждать следующего «покупателя».

Но военная судьба явно не хотела определяться с Вольфом. В подводники он не прошел из-за большого роста, чему очень обрадовался, в стрелки-радисты – тоже помешали габариты. Искали повара, но он не умел готовить, нужен был трубач в оркестр... Вопреки записи в личном деле в десант его не приглашали, и он понял, что предварительное распределение по родам войск ничего не значит.

К вечеру всезнающего рыжего забрали в танкисты. Он был доволен: не пешком ходить, а ездить, опять же – под броней!

На следующий день наконец отбирали в десант, приказали построиться всем с ростом не ниже ста восьмидесяти. Руководил опять подполковник, но Вольфа он в строй не пустил, и тот, крайне удивленный, стал в стороне. Поджарый майор с десантными петлицами приказал кандидатам снять рубашки, упругим шагом хищного зверя прошелся вдоль строя.

– Два шага вперед! И ты! Ты тоже... Нет, стой на месте. И ты. И ты. И ты... А ты сколько весишь? Н-да...

Он резко повернулся к начальнику сборного пункта.

– Что за доходяг вы выставляете!

– Разве я их рожаю! – раздраженно ответил подполковник. С десантником он держался не так почтительно, как с капитаном из войск КГБ. – Какие есть, таких и выставляем!

Внезапно взгляд майора упал на обнаженного по пояс Вольфа.

– Какие есть, говорите? А это кто? Почему его не показываете? Небось для погранцов придерживаете? – И, не слушая ответа, приказал: – Призывник, ко мне! Как фамилия? Спортсмен? Разряд есть? Иностранным языком владеешь? Даже в совершенстве? А чего стоишь в сторонке, как сирота?

Подполковник что-то прошептал ему на ухо, но майор отмахнулся:

– Наш приказ прямо не запрещает, пусть в части думают. А если я не наберу положенную численность или привезу доходяг – мне голову оторвут. Вольф, в строй!

Володя стал в строй и оказался в команде, отправляющейся в самое засекреченное воинское подразделение страны. Правда, в тот момент ни он, ни стоящие с ним рядом парни этого не знали.

Часть вторая.

ЗАВИС НАД ЗЕМЛЕЮ СОВЕТСКИЙ СПЕЦНАЗ

Глава 1.

Силу ломает сила

Все считали, что зачислены в ВДВ. К месту службы их, доставили самолетом – восемь часов полета через три часовых пояса. Сопровождающие офицеры – майор и лейтенант, были немногословны, зато два сержанта охотно рассказывали про боевые учения, ночные прыжки и прочую атрибутику предстоящей службы, тем самым полностью подтверждая предположения новобранцев.

Транспортный «Ан» приземлился на крупном, хорошо оборудованном аэродроме, казавшемся чужеродным телом на фоне полупустынного среднеазиатского ландшафта. Белое солнце на белом небе, серо-бурая растрескавшаяся земля, поросшие колючим кустарником и жесткой ползучей травой барханы, почти полное отсутствие тени. Испепеляющий дневной зной сменялся ощутимой ночной прохладой. Место называлось Рохи Сафед – Белый песок.

Но военный городок выглядел так же, как тысячи других, разбросанных по всей территории страны: железные зеленые ворота с красными звездами, высокий бетонный забор, длинные серые казармы, полыхающая огнем и выстрелами штурмовая полоса, асфальтовые дорожки, покрашенные известью немногочисленные чахлые деревья, стадион, котельная, в отдалении – несколько пятиэтажек для постоянного состава, школа, детский сад, почтовое отделение. Имелась даже небольшая оранжерея, что с особой гордостью подчеркнул лейтенант из политотдела, знакомивший новичков с частью. Практически из любой точки были видны «крокодилы» – вышки для учебных прыжков.

Два месяца свезенные со всей страны новобранцы содержались отдельно от старослужащих, проходя курс молодого бойца: уставы, политучеба, общефизическая подготовка, огневая, строевая, теория прыжков с парашютом...

Среди молодых солдат вовсе не все были спортсменами: хватало просто высоких упитанных вахлаков – «полуфабрикатов», как говорил замкомвзвода по физподготовке.

– Десантник на три головы выше обычного солдата, а вы должны стать на десять голов выше десантника, – туманно объяснял круглолицый сержант с пухлыми щеками. Поскольку на форме у всех солдат и офицеров части красовались крылышки и парашют – хорошо знакомая всем эмблема ВДВ, было непонятно, что он имеет в виду. А спрашивать не хотелось: сержант держался холодно, почти враждебно и одним своим видом вызывал антипатию.

Он был похож на грызуна, плотно набившего защечные пазухи краденым зерном. Ему бы обязательно дали кличку Хомяк, но его настоящая фамилия – Чувак, сама по себе воспринималась как кличка и вызывала смешки и шутки. Поэтому замкомвзвода требовал, чтобы его называли безымянно: «товарищ сержант».

Сейчас, расхаживая перед построенными на стадионе молодыми, он чувствовал себя полным хозяином положения.

– Через восемь месяцев нас ждет инспекторская проверка, вся бригада к ней усиленно готовится, и вы должны показать хорошие результаты! И я этого добьюсь. Кто не сможет стать человеком, тот умрет. Внимание! Вперед бегом марш!

Десятки специальных прыжковых – с ремнями вокруг щиколоток – сапог загрохотали по гаревой дорожке. Круг, второй, третий, четвертый...

– Без приказа не останавливаться! – кричал сержант, азартно подпрыгивая на кромке беговой дорожки. Он явно не считал круги, да и сами бегущие вскоре сбились со счета. Это был уже не бег. Это был топот – почти на одном месте. Скоро новобранцы начнут падать.

Сержант точно уловил момент.

– Внимание, последний круг! За мной! – Сержант рванул впереди сильно растянувшейся группы. – Кого догоню, убью!

Он бежал, как преследующий лося волк, и метров за пятьдесят до финиша действительно настиг отчаянно сопящего Пашку Лисенкова, выпрыгнул и двумя ногами сбил на землю. И сам не удержался, упал рядом, но тут же вскочил, догнал и уложил таким же способом еще двоих.

– Перекур, пять минут! – довольно скомандовал он. И когда новобранцы обессиленно повалились в траву, горделиво прошелся над ними, переступая через опасливо поджимаемые ноги. – Ну что, салабоны, сдохли?

– Никак нет! – молодцевато отозвался Вольф. Он действительно почти не устал и думал, что такой ответ понравится младшему командиру. Но оказалось, что ошибся.

– Ах так... Тогда нечего разлеживаться. Встать! Вполголоса матерясь, ребята поднимаются. Некоторые еле держатся на ногах. Вольф ловит на себе косые взгляды и понимает, что допустил ошибку. Ему становится неуютно.

– Лечь! Десять отжиманий, потом еще три круга! Вечером бойцов повели в баню. До предела измотанные молодые мылись последними. Хмуро стояли у входа, дожидаясь своей очереди и мечтая об отдыхе. Курева не хватало, несколько сигарет ходили по кругу. Вольф не курил, держался в стороне, остро ощущая неприязнь товарищей.

– Слышь, земеля, – подошел сбоку Иванников из Липецка – здоровяк с лицом, изрытым красноватыми кратерами – следами глубоких прыщей. Какой он, к черту, земляк? И чего смотрит зверем?

– Ты тут свой гонор не показывай. За твои выебки ребята жилы рвут! Еще раз всех подставишь – не обижайся!

За Иванниковым маячат еще двое. Вроде заодно, поддерживают его слова. А с другой стороны – вроде и просто так: стоят себе и стоят. Вольф молча отвернулся.

– Смотри, мы тебя предупредили, – угрожающе доносится из-за спины.

Настроение испортилось окончательно. Да и остальные, докурив, не повеселели: мрачно переминаются с ноги на ногу.

– Что приуныли, салаги? – благодушно хохочут выходящие вразвалочку после помывки распаренные «старики». – Готовьтесь лучше к стариковской присяге, репетируйте!

Салаги не отвечают. В своей массе они почти ничем не отличаются от старослужащих – и бугристые мышцы у многих, и шеи борцовские – но не те взгляды у них, не те повадки, и форма сидит по-другому, и нет привычки к этому тупому хохоту...

Физическая подготовка встала всем поперек горла. Чувак просто душил их своими нагрузками. И хотя сам он обосновывал это лозунгом «тяжело в учении, легко в бою», ребята видели – безжалостная дрессировка бесправных подчиненных доставляла сержанту садистское наслаждение. Вид вспотевших, до предела измотанных, падающих в изнеможении новобранцев явно приводил его в хорошее настроение и побуждал к дальнейшим издевкам.

– Ну все, перекур! – звучал над стадионом зычный голос сержанта, и измочаленный двадцатью кругами взвод облегченно вздыхал, расслабляя одеревеневшие мышцы.

– После ста отжиманий, – тихо добавлял Чувак с чуть заметной улыбкой. – После ста.

– Ста? – не поверив, выпучил глаза Сидорук. Он чем-то походил на командира – такая же круглая физиономия, пшеничные волосы, редкие брови, сквозь которые просвечивала красноватая кожа. Будто из одной деревни.

– Тебе – после ста десяти, вахлак! Кто еще не понял? Все поняли? Упали!

И падали, выставляя перед собой руки, сопели громко, на сороковом счете начиная хрипеть и стонать, и вконец обессиленные уже припадали к земле и не шевелились.

– Шестьдесят – должок! До следующего перекура! – довольно констатировал сержант.

Но удовольствие портил Вольф, который продолжал отжиматься, как заведенный, пока не выдыхал натужно: «Сто!» – и только тогда перекатывался на спину, раскинув онемевшие руки. Но сержант не давал ему отдохнуть.

– Представление закончилось! Встать! Бегом, марш! И Вольф вместе со всеми подхватывался на ноги, отряхивая на бегу руки, которых уже не чувствовал.

– А слабо Чуваку сто раз жопу лизнуть? – прохрипел кто-то в еле переставлявшей ноги толпе. Послышались злые смешки.

После обеда к Вольфу подошел москвич Коля Серегин. Он был на три года старше – призывался из института и потому оказался не со своими сверстниками. Может, из-за этого, может, оттого, что москвичей вообще не любили, но он ни с кем не сходился. Аккуратный, всегда чисто выбритый, в подогнанной форме, он старался держаться в стороне от общей массы, как бы подчеркивая, что ни в ком не нуждается и живет сам по себе.

– Зачем тебе это надо? – без предисловий спросил он, глядя в упор глубоко посаженными серыми глазами и небрежно затягиваясь сигаретой. В отличие от других новобранцев, смоливших все, что только можно – от «Примы» и «Лайки» до махорки и сухих виноградных листьев, Серегин курил «Мальборо» кишиневского производства. Даже на гражданке это была невиданная роскошь: у спекулянтов пачка шла по пять рублей, на эти деньги можно купить тридцать пять пачек «Примы». Здесь же, в песках, «Мальборо» не видели даже офицеры.

– Я вижу, что ты не выслуживаешься. Так зачем озлобляешь всех против себя? Думаешь, я не могу так гарцевать?

Серегин пошевелил могучими плечами, и Вольф подумал, что действительно, тот тоже способен справляться с нагрузками Чувака. Но почему-то этого не делает.

– Как вы не поймете – он же нас нарочно унижает, хочет по земле размазать! – запальчиво сказал Вольф. – Но ему надо, чтобы всех, до одного! А если хоть один выдерживает, значит, он своего добиться не может!

Москвич хмыкнул.

– Значит, ты за идею бьешься... Только для ребят это очень сложно. Они видят, что ты из кожи лезешь, а из-за тебя и им приходится пупок рвать.

– Что же, я каждому должен объяснять?

Серегин пожал плечами.

– Смотри сам. Только имей в виду: сегодня тебе «темную» будут делать.

– Что?! Кто?!

Не говоря больше ни слова, Серегин отошел. Вольфа будто по голове ударили. Несмотря на угрозу Иванникова, такого результата он не ожидал. Думал: болтнул со злости – и все...

А оказалось – вон как... Один против всех. Ну, положим, не против всех – тот же Серегин не подпишется, да и основная масса, как и в любом деле, останется в стороне... Но человек десять наскочут... Если днем, на улице – еще можно помахаться да убежать в случае чего. Но сонный, в постели, когда одеяла накинут... Тут нет ни одного шанса! Пойти к командиру? Или к майору Семенову – краснолицему особисту, который на собраниях пугает всю роту, а по отдельности заигрывает с каждым солдатом, приглашает заходить, беседовать «за жизнь», рассказывать, какие трудности... Нет, это не годится. «Темную», может, и сорвут, но тогда он станет уже не просто лизоблюдом, но и стукачом. А на самом деле он и не лизоблюд и не стукач, но доказать это можно только одним способом...

Прогулявшись несколько раз от стройки нового автопарка в казарму, он принес под гимнастеркой пяток кирпичей и спрятал их под матрац. Расшатал в тумбочке квадратную деревянную полку, теперь она свободно вынималась. Приготовил захваченный из дома маленький перочинный нож.

После отбоя, когда погасили свет и солдаты принялись укладывать, как положено небрежно сброшенную в контрольное время форму, он положил на подушку кирпичи, лег головой в ноги, прикрыл полкой низ живота и закутался в одеяло. Одной рукой он защищал живот, в крепко сжатом кулаке другой держал перочинный нож с открытым торчащим между пальцами шилом. Теперь главное – не заснуть. Но у нападающих та же проблема, поэтому вряд ли они станут долго тянуть...

И действительно, не прошло и двадцати минут, как с нескольких сторон быстро прошлепали босые ноги, на койку Вольфа полетели чужие одеяла, и тут же посыпались удары. Били в основном туда, где должны находиться голова и грудь, но вместо человеческого тела кулаки нападающих ударились о кирпичи и твердые доски, кто-то напоролся на шило, послышались крики боли, и град ударов мгновенно прекратился. Сдавленные возгласы, растерянные ругательства – босые ноги зашлепали в обратном направлении. Выпутавшийся из одеял Вольф вскочил и бросился преследовать обидчиков. Их боевой дух угас: разбитые костяшки и выбитые пальцы не располагают к дальнейшим подвигам.

Двоих он сшиб, не разбираясь, потом стал целеустремленно искать Иванникова, нашел и нокаутировал своей испытанной «двойкой»: голова – солнечное. Урок оказался впечатляющим: из восьми нападавших двое тяжело поднимались с пола, третий лежал без сознания, четвертый зажимал пропоротую, кровоточащую кисть и тихо скулил, двое осторожно баюкали разбитые кулаки, двое вернулись к своим койкам, но сделать вид, что они ни при чем, не могли из-за отсутствия одеял... Так и сидели напряженно на краешке обнаженных матрацев, словно спугнутые облавой проститутки.

– Ну давайте, кто еще хочет? – предложил Вольф. Желающих не было.

– Давайте, давайте... Вы все, а я один. Он шагнул вперед. Стоявшие на ногах испуганно попятились.

– Не хотите? Правильно. В Тиходонске я один против десятерых дрался... И вас всех могу положить рядком... Идите, забирайте свои одеяла. Да не бойтесь, не трону...

Победа была убедительной, и отношение к Вольфу резко изменилось. Но из случившегося он тоже сделал выводы.

Через несколько дней, когда взвод с пятого раза не уложился в норматив на штурмовой полосе, которую здесь называли тропой разведчика, сержант привычно нашел взглядом Владимира:

– Давай, Вольф, покажи пример. Вперед! Но он покачал головой.

– Все, товарищ сержант, передохнуть надо. Ребята одобрительно зашумели.

– Что?! – глаза сержанта сузились. – Это что за новости? Уложишься – передохнешь!

– Сил нет. Да и на ребят посмотрите – совсем выдохлись.

– Чего ты за них думаешь? – вскипел сержант. – Ты-то конь здоровый! Вперед, я сказал!

– Не-а. Адреналин иссяк. Завод кончился. Владимир сел па землю.

– Я те покажу адреналин! – разъяренный Чувак подскочил, замахнулся ногой, словно для удара по мячу.

Вольф отклонился, успев захватить ступню, сильно крутнул – и сержант, потеряв равновесие, развернулся на месте и полетел в самую гущу потных тел, шатнувшихся в стороны, как от взрыва. Никем не поддержанный, он упал на землю, но тут же вскочил, рванулся к обнаглевшему новобранцу. Вольф быстро поднялся навстречу, и они оказались друг против друга, лицом к лицу.

– Заказывай гроб, салага!

Сержант медленно приближался, пружинисто согнув колени и выставив перед собой сильные клешнеобразные руки. Он хорошо знал рукопашный бой и не раз это демонстрировал. Но он знал и про ночную драку в казарме, а потому осторожничал. Подпрыгнул в первом выпаде – Вольф отпрянул. Он не хотел драться с командиром, но отступать нельзя. Если тот не остановится... Крюк снизу, апперкот или прямой в корпус – любой из излюбленных Вольфом ударов сшибет Чувака с ног, никакая рукопашная подготовка не поможет. А там будь что будет!

Замкомвзвода вновь бросился вперед. Опытным взглядом Вольф поймал нокаутирующую точку на округлом, с ямочкой, подбородке, тело само определило траекторию напряженного кулака, но ударить он не успел. Кто-то борцовским приемом подкатился под ноги, сбил, подмял под себя. В ухо жарко зашептал Серегин:

– Кончай, чудила, под трибунал пойдешь!

Вольф расслабился и откинулся на вытоптанную траву.

Чувак, оскалившись, смотрел на них сверху:

– Ладно, с-салабон. Живи пока.

Его тоже такая развязка вполне устраивала.

Во время перекура к Вольфу подошел Серегин, протянул пачку «Мальборо».

– Закуривай. Я смотрю – ты пацан отчаянный. Только ума надо побольше, да хитрости. Никогда не при буром. Ну разве что в крайнем случае, когда деваться некуда. Давай, закуривай! Ты никогда не просишь, как эти шакалы...

Действительно, Серегин никогда не откликался на подобные просьбы, а уж тем более не угощал никого по своей инициативе. Это подчеркивало его самостоятельность и независимость. Тем приятнее сейчас было Вольфу.

Но он покачал головой

– Я же не курю, зачем добро портить.

– Ну смотри! Как хочешь...

Когда москвич чиркал спичкой, Вольф обратил внимание на его кисти – точнее, припухшие мозолистые костяшки у основания указательных и средних пальцев.

– И не жаль такие «бабки» в дым переводить?

Серегин пожал плечами.

– Какие там особенные «бабки»! В Москве брал по госцене[11] – рубль пачка. Мне ее на три дня хватает. Это все равно, что каждый день пачку «Лайки» скуривать.

– А что это у тебя за мозоли?

– А это... Ерунда! Ты боксер, да? Помахаемся как-нибудь?

– Давай. Только когда Чувак перестанет нас долбить.

Вольф заметил, что Серегин ушел от ответа.



Когда карантин подходил к концу и молодые готовились принимать присягу, их неожиданно собрали в классе политучебы и взяли подписку о неразглашении всех сведений, которые станут им известны в ходе службы.

Потом майор-особист встал, оперся кулаками на стол, покрытый красным сукном, и внушительно, с расстановкой начал инструктаж:

– Вам доверена честь служить в Отдельной бригаде специального назначения Главного разведывательного управления Министерства обороны СССР. О самом факте ее существования никому не известно. Упоминание о ней в письме, по телефону, в разговоре с посторонними карается пятью годами тюрьмы...

Вольф подписал стандартный бланк, а отодвигая его назад, поймал испытующий взгляд особиста.

– Ну, сынок, оправдаешь доверие?

Володя не понял подтекста вопроса. Он не знал, что его судьбу пристрастно обсуждали на мандатной комиссии в первый же день его прибытия в часть.

– Еще немца нам не хватало! – возмутился замполит бригады подполковник Селедцов, который по должности обязан был проявлять бдительность, причем, в отличие от особиста, проявлять открыто. – А если нам придется забрасывать его в тыл врага? А врагом будет Западная Германия? Кто даст гарантию, что голос крови не возьмет верх над присягой?

– Он такой же советский человек, как и все призывники, – возражал замнач боевой подготовки майор Шаров, который и привез Вольфа сюда. – В кремлевскую роту его не взяли, это понятно – у них специально в приказе оговорены требования к национальности. И в погранвойсках тоже. Но у нас-то таких требований нет!

– А партийная совесть? – наседал Селедцов. – Она вам разве ничего не подсказывает? В особорежимные части и без приказа никогда не берут инородцев!

Теоретически у Шарова было два пути – признать, что он допустил серьезную идеологическую ошибку, проявил близорукость и недальновидность, за что положен как минимум партийный выговор и отсрочка в представлении к очередному званию, либо настаивать на том, что решение было единственно правильным. Практически приемлемым, естественно, являлся только второй путь.

– Партийная совесть и коммунистический принцип пролетарского интернационализма подсказывают мне, что недопустима дискриминация граждан по национальному признаку, товарищ подполковник, – твердо сказал он и посмотрел Селедцову прямо в глаза. – И извините, что термин «инородец» неприменим к советскому военнослужащему...

Майор Шаров служил в спецназе уже двенадцать лет, он отлично владел не только советским оружием, но и оружием вероятного противника. Сейчас он использовал весь обычный демагогический арсенал замполита против него самого. Причем довольно успешно.

– Э-э-э... Я вовсе не в этом смысле, – покраснев, Селедцов оглянулся на председателя мандатной комиссии полковника Чучканова.

Тот сурово молчал. Он являлся заместителем командира по боевой подготовке и очень хотел стать генералом, но его дальнейшая карьера напрямую зависела от результатов надвигающейся инспекторской проверки. Поэтому боеготовность бригады заботила Чучканова куда больше, чем национальная чистота ее рядов.

– В конце концов, пусть товарищ Семенов скажет, – не получив поддержки, умело перевел стрелку замполит.

Особист солидно откашлялся. Он уже передал в Москву шифровку о том, что в особорежимную часть привезли немца, но никаких распоряжений пока не получил. Может быть, и не получит вообще. Значит, следовало проявлять сдержанность и осторожность.

– Мы должны исходить из законов, приказов и распоряжений. А они не запрещают Вольфу служить, – обтекаемо сказал он.

Чучканов пошевелился, стул под массивным телом скрипнул, члены мандатной комиссии почтительно замолчали.

– Скажите, товарищ подполковник, сколько наших бойцов в совершенстве владеют иностранными языками? – спросил замкомбрига у замполита.

Селедцов задумался. Каждый боец спецназа ГРУ обязан был владеть двумя языками. Как минимум одним, но отлично. Спортсмены и отменные здоровяки почему-то имели по немецкому и английскому слабые тройки. А выпускники языковых спецшкол по какой-то жизненной несправедливости не соответствовали критериям здоровья.

– Мало, товарищ полковник, – наконец выдохнул он.

– Если проверяющие это обнаружат, то они зададут резонный вопрос: чем отличается наша часть от обычного парашютно-десантного полка?

Возражать Чучканову охотников почти не находилось. Поэтому замполит скорбно кивнул. Он отвечал за все, в том числе и за провал боевой подготовки. И Семенов кивнул с тем же выражением, хотя ему-то скорбеть было совершенно не о чем: лично к нему придраться в любом случае невозможно.

– Значит, решаем так: по всем критериям Вольф подходит для службы в нашей бригаде, – подвел итог Чучканов. – А разговоры о его национальности выходят за пределы официальных требований и объективно вредят общему делу. В конце концов, можем выписать ему дубликат военного билета на нормальную фамилию. Другие мнения есть?

Других мнений не было. И вот два месяца спустя, на «отлично» пройдя курс молодого бойца, рядовой Вольф дал подписку о неразглашении военной и государственной тайны. Но вопрос об оправдании доверия он расценил не как повышенное внимание к себе лично, а как входящую в обязанности майора Семенова необходимость проверять боевой дух и настроение каждого солдата.

– Конечно, оправдаю, товарищ майор! – бодро отрапортовал Вольф. – Разрешите идти?

– Иди, сынок, иди, – вроде бы добродушно улыбнулся особист.



После присяги обособленная жизнь закончилась – новоиспеченных разведчиков перевели в общие казармы. Пополнение резко выделялось из основной массы бойцов – бритыми головами, необмявшейся формой, внутренней зажатостью и несвободой.

Их распределили по подразделениям. Вольф, Серегин и Иванников попали во второй взвод первой роты. В первый день получили оружие – короткие автоматы малого калибра с глушителями, пистолеты – тоже с глушителями, боевые ножи, невиданные противогазы, в которых можно пить и есть жидкую пищу.

– Все оружие и снаряжение совершенно новое и секретное, – предупредил комвзвода лейтенант Деревянко. – Сами понимаете, что означает его утеря...

– Трибунал, разумеется, сынки... – копируя интонации майора Семенова, сказал Вольф. Взвод грохнул смехом.

Лейтенант тоже улыбнулся. Он производил впечатление добродушного и незлобивого человека. Но улыбка тут же исчезла. Молодой командир должен блюсти строгую дисциплину.

– Хорошо, что вы такие веселые ребята. Посмотрим, каковы вы в деле. Сейчас у нас кросс. Я бегу первым, все за мной. Кто обгонит, получит приз.

Взвод уложился в норматив, но обогнать лейтенанта никому не удалось – Вольф пришел вторым, отстав на пять метров.

– Молодец, парень, из тебя получится разведчик! – хлопнув по плечу, сказал Деревянко.

После обеда прошли первые занятия в парашютном городке. Хотя физическая нагрузка вряд ли была большей, чем в карантине, к концу дня Вольф прилично устал – очевидно, от обилия новых впечатлений. Остальные новички тоже еле держались на ногах.

Вечернее построение, крупный крепкотелый старшина Рогаль делает перекличку, потом ведет на прогулку. Прогулка – это обход плаца по периметру да еще с песней:

Мы прыгаем ночью с гремящих небес 

В пустыню, на джунгли, на скалы, на лес. 

Ножи, автоматы и боезапас — 

Завис над землею советский спецназ... 

На взгляд Вольфа, такая прогулка с групповым пением – полный идиотизм. Но «старики» охотно рубят шаг и громко выкрикивают слова:

Жуем не резинку, а пластик взрывчатки, 

Деремся на равных – один против трех 

В снегу без палатки и в полном порядке, 

А выстрелить лучше не сможет и бог... 

Похоже, что рубленый ритм жесткой песни действует на них, как допинг.

Скажите про это «зеленым беретам» 

Пусть знают они, с кем им дело иметь 

В ледовом просторе, в лесу или в поле 

Везде, где со смертью встречается смерть! 

У молодых смыкаются глаза, одна мечта – добраться до жесткой ватной подушки. Закончится ли когда-нибудь этот бесконечный день?

Наконец прогулка подошла к концу, звучит долгожданная команда:

– Сорок секунд – отбой!

Топот ног, «старики» на ходу снимают ремни, расстегивают гимнастерки, сбросив сапоги, прыгают на кровати, натягивают до подбородка одеяла. Они успели секунд за тридцать. А молодые копошатся, путаются в пуговицах и застежках, с трудом стягивают сапоги и забираются, наконец, на свои верхние койки.

– Не уложились, салаги, подъем!

Странно, в карантине они научились укладываться в норматив. Скорей всего это обычное «воспитание» молодых.

– Сорок секунд – отбой!

Это повторяется много раз: «подъем-отбой», стремительные взлеты на второй ярус кроватей, тяжелые прыжки вниз, штанины, голенища, на бегу – рукава, застегивание в строю – и все в обратном порядке...

То ли молодые, в конце концов, уложились в норматив, то ли старшине надоела эта забава, но наконец команды «подъем» не последовало.

– Погасить свет!

Дневальный щелкнул выключателем, казарма провалилась во тьму. Только у тумбочки дневального горел желтый плафон, да в противоположном конце, над запасным выходом тускло светила аварийная лампочка.

Блаженно улыбаясь, молодые вытягивались на кроватях и мгновенно засыпали. Вольф тоже заснул, едва коснувшись подушки. И тут же проснулся оттого, что его трясли за плечо.

– Вставай, салабон, присягу проспишь!

В казарме было темно – чувствовалось, что до утра еще далеко. Неотдохнувший организм противился неожиданной побудке.

– Какую присягу? Мы уже принимали...

– Вставай, вставай, не умничай!

Незнакомый крепыш в тельняшке без рукавов повел его к тумбочке дневального, где уже сгрудились заспанные новобранцы в одних трусах и сапогах. Вид у них был комичный.

– Эй, салага, трусы подвяжи!

– Смотри, чтоб яйцо в сапог не упало!

Вокруг толпились старослужащие, зубоскалили, отпускали соленые реплики и не очень остроумные шутки. Некоторые «старики» не захотели вставать и смотрели спектакль, приподнявшись на кроватях.

– Внимание, салаги, вы приводитесь к стариковской присяге! – объявил голый по пояс, атлетически сложенный чернявый парень с широкими усами под крупным, слегка обвислым носом. Это был сержант Шмелев из второго взвода. В кедах, трико и с армейским ремнем в руке, он походил на дрессировщика.

– Киря, сделай торжественное освещение! Крепыш, разбудивший Вольфа, зажег висящую на стене керосиновую лампу и выключил электричество. Пляшущий на фитиле желтый огонек вмиг придал происходящему нечто театрально-зловещее: таинственный полумрак, лица с темными провалами вместо глаз, длинные подвижные тени...

– Вот так лучше. Ну, кто первый? Добровольцу поблажка!

– Я первый! – вызвался Иванников. И, не глядя ни на кого, пояснил: – Какая разница – раньше, позже... Отстрелялся – и свободен.

– Молодец, салага, сознательный! – похвалил Шмелев. – Толк из тебя выйдет. Только не знаю, что войдет... Лезь на тумбочку, бери швабру, присягу и читай с выражением!

Выполняя приказы, Иванников, с трудом удерживая равновесие, взобрался на тумбочку, в одну руку ему дали швабру, в другую – какой-то листок. Держа швабру как автомат в положении «к ноге», он принялся читать:

Я, салага, бритый гусь, 

Я торжественно клянусь: 

Сала, масла сам не жрать, 

Старикам все отдавать. 

Причудливо скачущие блики придавали его облику комичный вид, и казарма буквально грохотала от хохота «стариков».

– Плохо читал, без выражения! – подвел итог сержант.

– Ну да ладно, я же обещал поблажку... Печать поставим, и, считай, готово.

– Какую печать? – опасливо спросил присягавший.

– Вот эту! – Шмелев потряс ремнем. – Становись, оголяй жопу!

Иванников послушно приспустил черные сатиновые трусы, нагнулся, и сержант хлестко врезал увесистой пряжкой по ягодице, так что на белой коже отпечаталась пятиконечная звезда. Новобранец охнул.

– Слабак! Мокрица! – заулюлюкали «старики». – Ну-ка проштемпелюй ему всю спину!

– Действительно слабоват салажонок, добавка ему положена... Ну ладно, учтем, что сам вызвался, у нас все по-честному, – Шмелев переложил ремень в левую руку. – Теперь стариковский наказ, – командирским голосом сказал он. – Отмоешь в сортире краску с подоконника. Ацетон и тряпку тебе дадут.

И, утратив к Иванникову интерес, повернулся к остальным новобранцам.

– Кто следующий?

На этот раз желающих не нашлось. Шмелев осмотрел всех и зацепился взглядом о Вольфа.

– Давай ты. Лезь!

Вольф молча покачал головой.

– Что?! – угрожающе произнес сержант. – Не хочешь присягу принимать?

Он сделал шаг вперед. Киря, сжав кулаки, стал рядом, почти вплотную к отказчику. С боков надвинулись бугрящиеся мышцами молодцы, спиной Вольф тоже чувствовал тепло крепких тел и горячее чужое дыхание. Непокорного салажонка зажали в плотное, явно враждебное кольцо. Очевидно, отказ от присяги тоже предусматривался сценарием и выливался в дополнительное действо, для участия в котором имелись специальные люди. «Старики» повскакивали с кроватей и поспешили поближе к нечастому дополнительному зрелищу. Драться не хотелось, но ясно было, что без этого не обойдется. Ну и черт с ними! Не убьют ведь! А ударов он не боялся уже давно.

– Я присягу уже принял. Все мы приняли.

–Умник, значит... Как фамилия? – для проформы спросил Шмелев, разминая бицепс.

– Вольф.

– Вольф?!

Что-то сразу изменилось вокруг. Кольцо «стариков» ослабло, напряженная атмосфера несколько разрядилась.

– Так это ты полкарантина отмудохал и Чувака волчком запустил?

– Я.

Чернявый улыбнулся.

– Тогда тебе присяга не нужна. Ложись спать.

– Мне тоже она не нужна, – сказал Серегин.

В карантине он держался так же независимо, как Вольф. В общей массе и один и другой вели себя, как все, выполняли команды и подчинялись старшим. Но когда строй распадался, они обосабливались, и тогда ни сержанты, ни старшина почему-то не придирались и не давали им нелепых заданий.

– А ты кто? – удивленно скривил рот Шмелев.

– Я Серегин, – уверенно ответил москвич. – Не слышали?

– Нет...

Ефрейтор перевел взгляд на Вольфа. Тот кивнул.

– Точно. Это мой друг. И ему присяга тоже не нужна. Чернявый хотел что-то возразить, но не стал.

– Ладно, потом разберемся. Давай ты! – крепкий палец указал на Вишнякова.

Вольф и Серегин раздвинули старослужащих и направились к своим койкам.

– Спасибо, пацан, – сказал москвич и крепко пожал Вольфу руку.

– Я салага, бритый гусь, – раздавался сзади монотонный голос Вишнякова и смех «стариков». Присяга продолжалась.



– Что это такое? – лейтенант Пригоров держит в руках нейлоновый шнур толщиной с половину мизинца.

– Веревка, – отвечает Иванников.

По шеренге полностью экипированных солдат прошелестел смешок.

– Образованный Бритый Гусь, – негромко, но отчетливо сказал Вольф.

– Разговорчики!

Пригоров поиграл шнуром, осмотрел взвод, будто выбирая.

– Рядовой Иванников, атакуйте меня и нанесите удар в голову, в полную силу. Попадете – сниму взыскание. И раз!

Иванников бросился вперед, размашисто махнул справа налево, аж воздух свистнул. Если бы кулак попал лейтенанту в висок, ему бы не поздоровилось. Но подставленный шнур спружинил, погасив удар, обхватил широкое запястье и, рванувшись вниз и в сторону, свалил атакующего на землю. В мгновение ока Пригоров оказался верхом на поверженном противнике и шнуром перехватил ему горло.

– Все понятно? – весело спросил лейтенант, вскакивая на ноги.

Ответом было молчание.

– Ты понял теперь, что это такое? – повернулся инструктор к Иванникову.

– П-понял... – ответил тот, разминая шею. – Оружие...

– Точно! И я научу вас им пользоваться... Шнур полетел в сторону. Чуть присев, лейтенант привычно расстегивает клапан вытянутого кармана-ножен на голени комбеза. Матово отблескивает тусклая сталь.

– А вот так держат нож – двумя сжатыми в кольцо пальцами. Двумя! В них вся сила захвата, остальные только придерживают рукоятку, направляют клинок, перебрасывают его из прямого хвата в обратный и наоборот...

Нож прыгает в руке Пригорова, как живой.

– Наиболее эффективны колющие удары в горло, в живот и сердце, рубяще-режущие удары обычно наносятся по рукам – запястьям и локтевым сгибам... Вот так! Вот так!



– Самое главное уложить купол...

Старшина Пряхин не похож на лучшего парашютиста бригады. Низкорослый, сутуловатый, с морщинистой шеей и лицом пахаря, на миг оторвавшегося от сохи. Портрет на Доске почета как будто делался с другого человека. Говорит он тихим голосом, убежденно, хотя и довольно косноязычно.

– Если правильно уложил – лети спокойно и ни о чем не думай. А неправильно – разбился и больше прыгать не будешь.

– Совсем не будешь? – озабоченно спросил Серж. – Ни одного разочка?

Но Пряхин подначки не понял.

– Разбитый как попрыгаешь... Помрешь ведь. Похоронят – и всего делов. Потому смотрите опять, как показываю, потом сами начнете... Энтот угол сюда, а тот – туда, волнами... И внимательно надо – что внутрях... Раз репейник попал, волны и склеил, вот те и ноги в голове!

– Товарищ старшина, а если кто не прыгнет, что будет? – напряженно спросил Вишняков. Прыжков боялись все, но большинство это скрывало.

– А ничо не будет. Все прыгнут, никто не останется, – старшина тщательно складывал шелковое полотнище.

– Почему все? А если кто забоится? – не отставал Вишняков.

– Боись не боись, а подсрачник сапогом получишь – и полетишь, никуда не денешься...



– Кто следующий? – майор Шаров пристально осматривает строй. – Вольф, твоя очередь. Обыщи Ваню, посмотри, что у него есть интересного.

Ваня – это манекен в форме неизвестного государства. Он весь перепачкан кровью, а под одежду напиханы кишки и другие внутренние органы свиньи. Где-то там, в потрохах, может быть что-то спрятано. Документы, карта, чертежи, нож, какой-нибудь камень... Может и ничего не оказаться, но, чтобы узнать это наверняка, надо произвести полный шмон. Без противогаза и, разумеется, голыми руками – перчатки разведчику для таких ситуаций не положены.

– Есть!

Вольф с трудом выходит из строя. Ноги не идут, все в нем протестует. Иванников делает это легко, Серегин тоже, даже у Вишнякова не возникает больших проблем, только Лисенков выблевал два раза подряд...

Ваня выглядит очень натурально, приходится убеждать себя, что это имитация – человекоподобный манекен сам по себе, а внутренности свиньи – сами по себе. Так легче. Но все равно нервная система защищается: сознание раздваивается, и получается, что Вольф как бы со стороны наблюдает за другим Вольфом, который и выполняет грязную работу.

Кишки скользят, вываливаются между пуговицами, густой дух крови и сырого мяса вызывает рвотный рефлекс, но мозг контролирует положение, потому что это не та кровь и не то мясо... В мягком месиве попадается наконец что-то твердое, красные руки достают какую-то металлическую пластину...

– Товарищ майор, обнаружена деталь неизвестного предназначения!

– Молодец, Вольф! – хвалит Шаров. – Это кодовая плата засекречивающей аппаратуры противника. С ее помощью можно произвести расшифровку всех радиоперехватов.

Конечно, это обычная железка, но таким образом майор ободряет каждого, кто справился с заданием. Особо важные документы, уникальные чертежи, вы будете представлены к награде... Закрепляется стимул для неприятной работы. Пока – на игровом уровне.

Занятие заканчивается.

– Ваня – это первый этап, – объявляет майор Шаров. – Второй – поиск предметов в только что забитой свинье. Третий – забой свиньи. Цель тренингов – выработка психологической устойчивости и подавление естественных тормозящих реакций организма...

Майор не шутит. Молодые уже знают, что каждый день для питания личного состава закалывают несколько свиней с подсобного хозяйства. Путь несчастных животных от свинарника до кухни проходит через спецполигон...

– Все, кроме Лисенкова, получают зачет, – объявляет майор Шаров. – Лисенков остается и работает с Ваней до тех пор, пока не перестанет блевать...



– ...А этот генерал проверки устраивал так – выберет солдатика позачуханней и спрашивает: «Мол, кто ты есть такой?»

Если ответит: «Рядовой Вооруженных Сил СССР» или – «Военнослужащий доблестной и непобедимой Советской Армии, защитник Родины и народа» или что-то в этом роде – значит, политработа на высоте. Но чмошники обычно стоят, молчат или промямлят фамилию, и все... Тогда он дерет нещадно и командира и замполита...

Дневной зной спал, но спасительная вечерняя прохлада не наступила: сегодня ветер дул не со стороны гор, а из пустыни – словно из духовки, от духоты усталые тела покрывались липким клейким потом. В тусклом свете маломощной лампочки под грубо сколоченным зеленом грибком вокруг пустой черной бочки для окурков на низких скамейках сидели курильщики и просто любители вечернего трепа – босиком, голые по пояс – в одних брюках. Находиться на территории части в штатском или раздетыми запрещалось, а невиданные в обычных армейских подразделениях камуфлированные, со множеством карманов штаны, создавали видимость соблюдения уставных требований к форменной одежде.

Как всегда, в центре внимания находился сержант Шмелев – гитарист, мастер всевозможных подначек и розыгрышей, к тому же нашпигованный тысячами армейских историй, баек и анекдотов. Но молодые знают – иногда в нем что-то переключается, и он превращается в безжалостного садиста.

– ...И вот генерал подходит к тумбочке, а там стоит узкоглазый – то ли туркмен, то ли казах, – тычет его пальцем в грудь: «Ты кто такой?»

Гитару Шмелев положил рядом на скамейку, а в руках держал «мастырку»: «беломорину» с закрученным в хвостик кончиком – верный знак того, что табак перемешан с анашой, которую, не очень скрываясь, продавали из-под полы на рынке близлежащего поселка колоритные старики в халатах и тюбетейках. В открытую они торговали фруктами, лепешками и серо-зеленым остро пахнущим порошком – насваем, насыпанным в маленькие и обычные стаканы – как семечки в средней полосе России. Местное население жевало его так же обыденно, как жители Рязанщины или Тамбовщины щелкали подсолнухи.

– А тот отвечает: «Я чурка долбаный, товарищ генерал!» Курилка грохнула хохотом. Довольный Шмелев щелкнул зажигалкой и сделал затяжку – не как обычно, а через кулак: мундштук папиросы зажал мизинцем, а губами приложился к кольцу из большого и указательного пальцев. Загнутый книзу крупный нос явно мешал этой процедуре.

– Зачем он так? – спросил Вольф у Серегина. Они доедали овощной салат, купленный в складчину за сорок семь копеек в гарнизонном магазине. Несмотря на усиленную норму питания, есть хотелось всегда, а консервированные овощи и взятый в хлеборезке хлеб позволяли заглушить голод.

– Чтобы дым с воздухом перемешался, – пояснил Серегин и вытряхнул остатки салата из банки прямо в рот. – Так сильней забирает.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю.

Несмотря на небольшую разницу в возрасте, Серегин был осведомлен об окружающем мире гораздо больше, чем Вольф. Например, он знал, что за анашу можно загреметь в дисбат или в самую настоящую тюрьму, а за насвай не сажают, что гонорею можно поймать и через рот, а лечат ее тремя уколами, и множество других столь же необычных, сколь и малоизвестных широкому кругу их сверстников вещей. Причем об источниках своих познаний никогда не распространялся. Он вообще был немногословен. Хотя они уже давно держались вместе и даже вроде дружили, ели из одного котелка и спали на соседних койках, Вольф так и не узнал, почему товарищ ушел с третьего курса института. «Это долгая история», – отвечал Серегин и переводил разговор на другую тему

– Генерал спрашивает: «Откуда ты это взял?» А солдатик отвечает: «Старшина Иванов всегда так говорит»... – давясь от смеха, закончил Шмелев свою байку

«Мастырку он передал Кире, а тот, в свою очередь, Иванникову, который всячески старался сдружиться со старослужащими. В известной степени ему это удалось, но все равно придуманная Вольфом кличка Бритый Гусь приклеилась к нему намертво

– Ша, Чувак идет! – сказал Шмелев, и Иванников, сделав длинную затяжку, швырнул окурок в бочку.

– Зачем, салабон, там еще оставалось! – возмутился Киря.

– Правильно сделал, – процедил сержант. – Что-то он часто к Семенову бегает...

И, схватив гитару, громко, с «артистическими» интонациями объявил:

– Песня стиляги и тунеядца!

Отвернувшись в сторону, Шмелев ударил по струнам и ерническим голосом запел:

И работать мне не положено по праву, 

Я ношу сверхатомный пиджак. 

Ничего друзья, что он немного длинен, 

Зато все говорят, что я ЧУВАК! 

Та-та-та!

Киря засмеялся, несколько человек прыснули в ладонь, Вольф и Серегин усмехнулись. Только Бритый Гусь сохранил серьезное и даже несколько скорбное выражение физиономии: старший сержант Чувак подошел уже вплотную. После завершения карантина он два месяца провел на дальнем полигоне, а вернувшись, получил еще одну лычку и стал заместителем Деревянко вместо ушедшего на дембель Синюхова.

– Что за песни? – недовольно спросил замкомвзвода, скрывая раздражение. Со Шмелевым он старался не связываться.

– О, кто к нам пришел! – радостно воскликнул Шмелев и, надев на лицо благостную улыбку, повернулся к Чуваку. Тот был одет по всей форме, только лишняя пуговка на рубашке расстегнута. – Здравствуйте, товарищ старший сержант, присаживайтесь с нами. Мы тут тунеядцев осуждаем. Клеймим, так сказать, позором...

– Позором, говоришь...

Чувак принюхался и встрепенулся, как напавший на след сеттер.

– А что это за дым тут?!

– Обычный дымок, папиросный, – Шмелев полез под лавку. – Сейчас я вас угощу...

Он достал пачку «Казбека» и с несколько напряженной улыбкой протянул замкомвзвода.

– Закуривайте, не стесняйтесь.

– А если я тебе его за шиворот посажу? – Чувак ударил по протянутой руке, пачка упала на землю и приоткрылась, оттуда выскочил крупный мохнатый паук. Замкомвзвода мгновенно раздавил его ногой.

– Не обижайтесь, товарищ старший сержант, это шутка. Они сейчас не ядовитые.

– За такие шутки можно и на гауптвахту! Курите здесь черт-те что, непотребные песни поете, командиру пауков подсовываете! – Чувак разозлился не на шутку.

Шмелев медленно встал и расправил плечи. Тон его из слащаво-уважительного стал вызывающе-дерзким.

– Ты что хипешишься? Ты же не сверхсрочник, не офицер... Мы из одного призыва, ты такой же сержант, как я! Нечего из себя командира корчить!

– Товарищ сержант, как вы разговариваете со старшим по званию и по должности? Устав забыли? Я вам его напомню! – щекастая физиономия Чувака побагровела.

– Вначале в училище поступи да получи звездочки на погоны, тогда и будешь напоминать!

Шмелев презрительно сплюнул.

– Второй взвод – через пять минут построиться на плацу для подготовки к вечерней поверке! – в ярости рявкнул Чувак и, круто развернувшись, растворился в темноте.

– Иди, иди, – бросил ему вслед Шмелев. – А то Вольф с тобой опять балетом займется – будешь вензеля крутить до самой казармы!

– Я и с Вольфом разберусь! – дрожащим от гнева голосом отозвался замкомвзвода.

Наступила напряженная тишина.

– Зря ты так, – наконец сказал Киря. – Зачем на рожон лезть?

Шмелев отмахнулся.

– Хера он мне сделает! Кишка тонка...

Бритый Гусь беспокойно зашевелился.

– Надо идти строиться.

Бойцы второго взвода нехотя поднялись и пошли в сторону плаца.



Рохи Сафед – обычный прокаленный солнцем среднеазиатский поселок. Для Вольфа здесь все в диковинку: и вросшие в землю белые домишки с плоскими, поросшими травой глиняными крышами, и узкие бетонные канавки с мутной водой вдоль улиц – те самые знаменитые арыки, которые он представлял совсем другими, – широкими и глубокими, как оросительные каналы в тиходонских степях, и огромные чинары, отбрасывающие живительную тень на края базарной площади у чайной – двигается тень, и вместе с ней передвигаются степенные старики в стеганых халатах и обязательных тюбетейках, пьющие обязательный в этих краях горячий чай, который по российским меркам совершенно невозможно пить в такую жару.

Нарушая ленивую полуденную тишину, на площадь с ревом выкатывает бронетранспортер и тормозит между чайной и гипсовым памятником Ленину, украшающим чахлый скверик возле сельсовета.

– Перекур десять минут! – командует Шмелев и спрыгивает на землю, с интересом оглядывая проходящих мимо двух женщин – в платках и выглядывающих из-под длинных платьев шароварах они похожи на бесформенных кукол. У той, что помоложе, кисти рук как будто выкрашены желтой краской.

Сержант поворачивается за ними, как радар за целью, молодцевато оглаживает усы, сплевывает, звонко хлопает ладонями по голому загорелому животу. Он явно хочет «приколоться» или, на худой конец, отпустить одну из своих многочисленных соленых шуток. Но сдерживается: здесь подобных вольностей не понимают, а висящие на поясах местных мужчин пчаки – национальные ножи с узкими ручками и широкими, бритвенной заточки клинками, годятся не только для того, чтобы порезать чурек, распустить дыню или перехватить горло обреченно оцепеневшему барашку...

К чайной пристроена хлипкая, крытая шифером времянка, там братья-репатрианты из Турции готовят неизвестное в России блюдо – шаурму. Три русских мужика-шабашника стоят у окошка раздачи, нетерпеливо покручивая в руках зеленую бутылку с пробкой-бескозыркой. Шмелев заходит прямо внутрь, как хозяин, и вскоре выходит явно довольный – с набитым ртом и огромной порцией шаурмы в руках. Дождавшись своей очереди, Вольф и Серж протягивают деньги в узкое окошко. Черный горбоносый Ахмед длинным ножом срезает поджаренный край с вращающихся над раскаленными углями аппетитных шматков дурманяще пахнущей баранины, ловко ловит обрезки в лепешку, поливает соусом, перчит, посыпает кусочками лука и порезанной зеленью... У Вольфа выделяется слюна. Ахмед очень вкусно готовит шаурму. А у его брата Махмуда она получается пресной, хотя он вроде бы делает все то же самое.

Солдаты едят так, что за ушами трещит. Все хорошее кончается очень быстро, и вскоре о проглоченном лакомстве напоминают только жирные пальцы.

– Эще хатитэ? – улыбается Ахмед. Улыбка выходит зловещей. И вообще в исходящей от мангала жаре человек не может существовать. Красноватые блики углей напоминают о преисподней, а сам он кажется дьяволом.

– Денег нет, – разводит руками Вольф. На месячное жалованье рядового можно купить ровно четыре шаурмы. А ведь еще паста, мыло, нитки, конверты... Родители иногда вкладывают в письма по рублю, но деньги не всегда доходят, да лишний рубль и не решает дела.

– Нэ нада дэнег. Угасчаю. Бэсплатна! Ахмед улыбается еще шире.

– Это как? – хмуро спрашивает Серж. Он не верит в доброе отношение чужих людей.

– Патрон принэсеш, и всо. Простой, нэ сэкретный. Очэн легкое дэло. Одын патрон – одын шаурма. Сколке прынэсеш – всэ возму. И дэньгами заплачу тожэ...

Разведчики отшатываются от окошка, Серж быстро оглядывается на сидящих неподалеку строителей.

– Ты что, очумел?! – Вольф крутит пальцем у виска. – Я пока еще туда не хочу!

Он показывает на юго-запад. Там, в трех километрах от Рохи Сафед, находится колония строгого режима. Иногда солдаты конвойной охраны встречаются в поселке со спецназовцами, почти всегда вспыхивают драки.

Ахмед от души смеется.

– Да я пошутыл! Правэрить вас хатэл. Маладцы! Еште, еште, угосчаю!

Он действительно протягивает им по свернутой лепешке, из которой торчат кусочки сочного светло-розового мяса. Уплетая за обе щеки дармовое угощение, ребята направляются к БТРу.

– Что-то тут не так, – вслух рассуждает Вольф. – На всех постах в бригаде у часовых обычные «акаэмы». У патрулей тоже. Откуда же он знает, что есть еще секретные патроны?

– Они тут все знают. Ты думаешь, он действительно шутил? Посмотри на Шмеля – когда мы выезжали из части, у него не было ни копейки...

Серж усмехается и отправляет в рот последний кусок шаурмы.

От полупустых торговых рядов вразвалку шагает Шмелев, размахивая наполненным пластиковым пакетом. В левой руке он держит папиросу и довольно улыбается. За ним идет худенькая босая девочка лет двенадцати в ветхом ситцевом платьице. Она по очереди грызет яблоко и местное лакомство – склеенный медом цилиндрик из воздушной кукурузы.

– Всем по местам! – строго кричит сержант. Серж с Вольфом запрыгивают на броню, Сидорук вяло вылезает из куцей тени бронетранспортера и, кряхтя, протискивается в люк к месту водителя – он второй день мается животом и потерял интерес ко всему окружающему.

– Видишь, Леночка, – меня все слушаются! Залазь, мы тебя домой отвезем!

По дороге к рембазе Шмелев весело напевает. Девочка доела сладости и сидит молча, безразлично глядя перед собой. Пальцы с обгрызенными ногтями крепко вцепились в стальную скобу. По обе стороны узкой дороги расстилаются хлопковые поля.

– А что, Леночка, мама все пьет? – участливо спрашивает сержант.

– Пьет, – девочка кивает.

– И все деньги пропивает?

– Пропивает, – эхом повторяет она.

– А отец с заработков не приехал?

– Какие там заработки! Вранье это все. Он пьянь и никогда не зарабатывал. А теперь вообще убежал, нас с мамой бросил, – «взрослым» тоном говорит девочка и плотно сжимает губы.

– Это ничего, – Шмелев гладит ее по нечесаной голове. – Мы командира попросим, станешь дочерью полка. Кормиться в нашей столовой будешь, платье тебе купим...

Вольф не верил своим глазам. Он никогда не ожидал от глумливого сержанта такой заботливости.

– Платье у меня есть. Мне больше туфли нужны. И портфель. Только это тоже вранье.

– Ты что! – обиделся Шмелев. – Я же тебя накормил! Свои деньги потратил, не пожалел. А ты мне не веришь. Нехорошо. Пойдем вниз.

– А масло есть? – отпустив скобу, девочка послушно поползла к проему люка. Вольф обратил внимание на ее черные потрескавшиеся пятки.

– Чего нет, того нет.

– Тогда опять не влезет.

– Ничего, слюнями смажешь, как в тот раз...

– Нет, так мне больно...

Шмелев с Леночкой скрылись в чреве БТРа.



– ...Наземная РЛС[12] при отсутствии осадков обнаруживает боевую машину десанта на расстоянии десять километров, при моросящем дожде – на восьми, при ливне – только на одном...

– ...Дымовая шашка создает облако длиной до двухсот и шириной до сорока метров, дымовая машина за 5 – 7 минут ставит непросматриваемую завесу длиной не менее километра...

– ...Разведывательными признаками ракетных частей и соединений являются: сигарообразная форма ракеты, наличие пусковых установок, стартового и вспомогательного оборудования, усиленная охрана...

– ...И, оседлав спину противника, резко скрутить ему голову встречным движением рук. Левая толкает затылок от себя, правая тянет подбородок на себя и вверх... В вертикальном положении это делать сложнее, для облегчения задачи следует приподнять голову, растягивая шею и ослабляя соединение шейных позвонков...

– ...Сигаретный дым можно почувствовать за сто метров, запах пищи и пота – со ста двадцати, одеколон – со ста пятидесяти...

– ...«Потрошением» называется проводимый в полевых условиях допрос высокой степени интенсивности, позволяющий в кратчайший срок получить стопроцентно достоверную информацию...

– ...Разведывательные признаки ядерной ствольной артиллерии...

Премудрости спецназа конспектируются в толстых тетрадях с пронумерованными страницами, прошитых и опечатанных. Секретчики выдают их перед занятиями, а потом уносят обратно в спецбиблиотеку. Но специфические знания остаются в стриженых головах молодых людей. Считается, что они не могут вызывать возражений.

– Полная скрытность – залог выполнения задания. Поэтому, если в поиске группу обнаружат, свидетели подлежат безусловной и немедленной ликвидации...

Специальную разведподготовку ведет лично майор Шаров. Форма на нем тщательно отглажена, в треугольном вырезе на груди проглядывает свежая тельняшка. Майор недавно вернулся из страны «А» [13], и чувствуется, что ему приходилось делать все, о чем он сейчас говорит. Вольф поднимает руку.

– А если это не солдаты противника, а мирные жители? Да еще старик, или женщина, или ребенок?

Майор Шаров смотрит на него, как на идиота.

– Ваша цель – шахта МБР. Если операция сорвется, ракета уничтожит крупный город – несколько миллионов жителей, заводы, электростанции, воинские части. Поэтому свидетели подлежат безусловному и немедленному уничтожению. Такие категории, как старик или ребенок, в специальных операциях не используются. Вам ясно?

– Никак нет!

Теперь Шаров смотрит внимательно, будто целится.

– Что неясного?

– Кто сможет такое сделать?

Майор усмехается.

– Сейчас посмотрим. Кто готов выполнить эту работу – поднять руку! Раз, два, три...

Руки подняли все, кроме Лисенкова и Вольфа.

Шаров усмехается еще раз.

– Вот так! Причем делать это надо быстро, пока свидетель не опомнился и не стал молить о пощаде. Так будет лучше – и для него, и для вас. Ясно, рядовой Вольф?

– Ясно...

Убежденности в голосе нет, это формальный ответ, чтобы отстали.

– Хорошо. И имейте в виду – специальные операции не проводятся в белых перчатках! Когда дойдем до темы «Потрошение», вы в этом убедитесь.

Помолчав, Шаров задумчиво добавляет:

– Впрочем, думать, что вы можете это, – одно, а реально сделать – совсем другое... Поэтому меня поднятые руки не очень-то убеждают. И те, кто их поднял, – имейте в виду мои слова... Перекур!

Когда-то давно Вольф завидовал Еремину, которого научили полезным для мужчины боевым премудростям: прыгать с парашютом, стрелять на ходу с бронетранспортера, убивать голыми руками... Так казалось: взяли и научили.

Но когда инструктор по специальному курсу рукопашного боя лейтенант Пригоров дал ему в руки обычный штык-нож и поставил в восьми метрах от деревянного человеческого силуэта, стало ясно: никто никого не учит, да и не может научить. Показать – да! Лейтенант метал штык и рукояткой вперед, и вперед клинком – в девяти случаях из десяти оружие втыкалось в цель. Никаких секретов в этом деле не было – как сказал сам Пригоров, надо бросить три тысячи раз, и все получится. А если бросить пять тысяч раз – научишься попадать в любую точку мишени, на выбор. А уж если десять тысяч – станешь мастером.

Лейтенант показал и перешел к другому бойцу, а Вольф вертел грубый, совершенно неприкладистый нож и понимал, что научиться метать придется ему самому и Пригоров в этом деле не помощник.

Еще большее отчаяние вызывала саперная лопатка. Инструктор показал им, где надо просверлить отверстие – в одной трети от конца рукоятки. Туда просунули отрезок крепкого шнура, надежно завязали концы – на этом превращение землеройного инструмента в оружие завершилось.

– Когда обучитесь, заточите края, как бритву, – сказал лейтенант, поигрывая висящей на запястье лопатой, словно шашкой на темляке. – Раньше не надо – покалечитесь.

А теперь смотрите...

Он колол манекен, рубил его ударами сверху, сбоку и снизу, потом метнул лопату с десятка шагов, и та послушно воткнулась в иссеченную поверхность мишени.

И снова Вольф остался с инструментом один на один. «Ничему нельзя научить, но всему можно научиться», – вспомнил он вычитанную невесть где мудрость, прикинул, где находится центр тяжести, и принялся поудобней устраивать лопату в ладони.

И в грохочущий проем самолетного люка надо было шагнуть самому – никакой инструктор не преодолеет твой страх, разве что даст пинка, когда ты раскорячишься в светлом овале, намертво вцепившись в обшивку... Потому что, если человек поднялся и не прыгнул, вернулся на землю в самолете, а не под шелковым куполом, – он не прыгнет никогда.

И змею никто за тебя не съест, а если съест, то ты погибнешь от голода, потому что другая змея уже может и не попасться. Впрочем, змея – деликатес, она чистая, хуже, если надо есть мышей или крыс, предварительно дождавшись, чтобы они остыли – только тогда вши и другие паразиты выпадут из шерсти...

Вольф научился всему, что от него требовалось.

Когда нож или лопатка летели к цели, ему казалось, что он, как оператор ПТУРСа [14], управляет ими до самого последнего мгновения, что под его взглядом оружие послушно корректирует свою траекторию, пока не вонзится прямо в цель. И настоящим ПТУРСом наловчился с двух километров попадать в амбразуру дзота.

– Ты меткий парень! – похвалил Деревянко. – Давай-ка пройдем снайперскую подготовку!

Несколько месяцев Вольф не расставался с мощной СВД [15], лягавшейся как разъяренная лошадь. За это время он сжег две тысячи патронов и превратил правое плечо в сплошной кровоподтек, но теперь безошибочно выполнял нормативы стрелка первой категории. Они были просты: на ста метрах попасть в винтовочную гильзу, на двустах – уложить десять пуль в силуэт спичечного коробка.

Учебные рукопашные схватки Пригоров проводил очень жестко: работали в полную силу руками и ногами. Единственное отличие от боевых – защитные шлемы на головах и запреты на удары в пах, солнечное, переломы шеи и конечностей. Привыкший держать удар Вольф чувствовал себя, как рыба в воде. К тому же у него была отменная интуиция: по взгляду противника предвидел его следующее движение и опережал – уклонялся, захватывал на излом бьющую руку или ногу, с трудом сдерживая азартный порыв довести прием до конца...

Самое страшное испытание – прыжки. Бритый Гусь намертво вцепился побелевшими пальцами в кромку люка, но Пряхин, проявив неожиданную ловкость, привычным пинком выбросил его из самолета. Вольфу в первом прыжке удалось преодолеть страх, потом был пятый, десятый, затяжной, ночной, высотный, на воду, на лес...

Во время одиночного марша на выживание ему повезло – попалась большая ящерица, а вот Серегину пришлось съесть огромную сороконожку – ударил тварь о ботинок и впился ртом в волосатое студенистое тело...

«Маскировка», «Передвижение в тылу противника», «Подрывное дело», «Выживание в экстремальных условиях», «Топография и ориентирование» – эти важнейшие дисциплины Вольф сдал на «пять». По психологической подготовке не поднимался выше «четверки».

– Ты меньше рассуждай, – посоветовал лейтенант Деревянко. – Дали вариант решения – исполняй! А ты задумываешься – как лучше! Чувак жалуется: мол, умным хочешь быть...

– Да не хочу я быть умным!

– Умными пусть командиры будут, они пусть думают! А у тебя раздумья в регламент не заложены! Может, лучшее решение и найдется, да время уйдет и вся группа погибнет...

Вольф молчал. В чем-то лейтенант был прав, но эта правота его не привлекала.

– Это же не гражданский институт, а спецназ, – продолжал увещевать офицер. – Тут главное – быть как все и, не задумываясь, выполнять приказы. Что получится, если в рукопашке твоя рука или нога станут задумываться – как им поступать?

–Так я же не нога...

– Это и плохо! – поморщился взводный. – Посмотри на ребят – они же отключают голову и действуют четко по приказу!

– А это хорошо? – печально усмехнулся Вольф.

– Конечно! – убежденно кивнул взводный. – Иначе будет не боевая группа, а полный бардак!

Вольф прекратил спорить, сделав вид, что согласился с командиром. Но хотя боевая работа ему нравилась, многое ей сопутствующее он не воспринимал.

– Вы должны одним своим видом запугать противника, парализовать его способность к сопротивлению, – говорил лейтенант Пригоров, выпячивая нижнюю челюсть и страшно оскаливаясь. Взвод повторял гримасы вслед за ним, и Вольф повторял тоже. Но ребята вызверялись друг на друга и после занятий – в курилке, по дороге в столовую, на прогулке. А Иванников и Вишняков корчили рожи и наедине с собой – перед зеркалом в умывалке: им нравилась злобная и устрашающая маска вместо лица!

– Каждый спецназовец – это самостоятельная боевая единица, способная противостоять взводу противника и самостоятельно выполнить боевую задачу, – любил говорить полковник Чучканов.

В прошлом он занимался штангой, но с годами расплылся и зарос жиром так, что даже перестал прыгать. А это, по его собственным словам, означало смерть спецназовца. Собственную кончину он пытался маскировать: надевал парашют, поднимался с очередной прыжковой группой, но, выпустив всех, сам оставался в самолете. Иногда парашют опускался далеко в стороне, но все были уверены, что полковника подменял майор Шаров, который находился при нем безотлучно.

Слова полковника запомнились накрепко, каждый боец изначально рассчитывал только на себя, и каждый постепенно становился боевым механизмом, мощным живым оружием. И, как казалось Вольфу, каждый при этом утрачивал что-то человеческое.

Помощник инструктора по прыжковой подготовке старшина-сверхсрочник Пряхин был наиболее выраженным примером такого перевоплощения. На Доске почета, вопреки внешности забитого сельского мужичка, он выглядел мужественным красавцем. Наверное, этот отлакированный облик отражал его заслуги: за плечами почти три тысячи прыжков, звание мастера спорта и множество чемпионских титулов... Но в обычной жизни он был каким-то убоговатым: держался всегда обособленно, говорил косноязычно, друзей и приятелей не имел, заглазно все называли его не иначе как Вонила.

Однажды, зайдя в парашютный склад, Вольф увидел, что Пряхин привычно закладывает в штаны клеенку и несколько пеленок.

– Зачем это вы? – оторопел он.

– Да, черт, обсираюсь, – буднично пояснил старшина.

– Как?!

– Обычно, по-большому...

– А почему?

Пряхин пожал плечами.

– Кто ж его знает... Рефлексы. Первый раз, наверно, со страха, а потом страх прошел, а рефлекс остался. Врачи так говорят...

Заправившись, он надел парашют и прыгнул, как всегда, точнее всех. Но Вольф начисто утратил к нему интерес и после того разговора старался близко не подходить. А проходя мимо портрета, запечатлевшего Пряхина после рекордного прыжка, он невольно представлял, что творится у того в штанах, и брезгливо морщился.

Мужская работа, азарт и риск Вольфу нравились, но он не хотел становиться боевой машиной.



Письма им писали на «почтовый ящик» в Московскую область, естественно, родители считали, что там и расположена часть.

«Не мерзнешь ли ты в такие холода? – тревожилась мать. – Хочу прислать шерстяные носки и теплое нижнее белье, но не знаю, дойдет ли посылка...»

Вольф усмехнулся. По телевизору говорили, что в Москве доходит до минус тридцати, здесь же в самый холодный день января было плюс пятнадцать.

Несмотря на однообразное питание и нередко ощущаемое чувство голода, за прошедшие полгода он окреп, раздался в плечах и даже на два сантиметра подрос – сыграли роль режим и постоянные физические нагрузки. Вольф уже адаптировался к службе, выполнял все нормативы и ходил по территории части уверенно и спокойно, как Шмель или Киря.

Он показывал высокие результаты в боевой учебе, держался независимо, не прогибался перед старшим призывом, не заискивал перед офицерами. На него можно было положиться в любом деле, а отчаянность и умение драться вошли в историю бригады. Поэтому «старики» признавали его почти равным себе. Почти.

К тому же Вольф сдружился с Серегиным, они постоянно держались вместе и в случае необходимости могли стать спина к спине и перемолотить половину роты. Это тоже учитывалось общественным мнением и повышало их авторитет.

В феврале, как раз накануне Дня Советской Армии, Вольфа вызвали в штаб бригады.

– Дай-ка свой военный билет, боец, – с загадочным видом сказал подполковник Селедцов. В его кабинете сидел и Деревянко, но по виду взводного нельзя было определить, зачем рядовой разведчик потребовался начальству.

Разведчик расстегнул нагрудный карман и отдал примятую, пропотевшую красную книжечку замполиту. Тот раскрыл, неопределенно хмыкнул и спрятал документ в сейф.

– А теперь держи замену, – замполит вынул из стола точно такую же книжечку, только поновее и потверже, и протянул Вольфу.

– Волков Владимир Григорьевич, – удивленно прочел он рядом со своей фотографией. – Что это значит?!

Замполит улыбнулся, наверное, хотел ободрить, но вышло как всегда – будто он изобличил собеседника в чем-то нехорошем.

– Рядовой Вольф убыл в другую часть. А рядовой Волков прибыл к нам. Так пройдет по всем документам.

– Но зачем?!

– Обычная маскировка. Волков не привлекает внимания и не вызывает вопросов. На дембель получишь свой билет обратно. Если захочешь. Ведь в России лучше жить с русской фамилией.

– А... А ребята? – после паузы спросил Вольф.

– Это пусть тебя не беспокоит. Лейтенант Деревянко объяснит всем, что ты по собственному желанию переменил фамилию. К этому быстро привыкнут. Очень быстро.

Вольф молчал. Все это ему как-то не нравилось. Менять фамилию, которую дали тебе родители, – дело предосудительное.

– Кто принял такое решение? – на всякий случай спросил он.

– Ну, конечно, не я, – развел руками Селедцов. – Точнее, не только я. Идею одобрил полковник Чучканов и утвердил генерал Раскатов.

Что ж, плетью обуха не перешибешь... Вольф-Волков молча сунул новый документ в карман. Замполит удовлетворенно кивнул.

– Ты хорошо служишь и вообще грамотный парень. К нам пришла разнарядка на учебу в высшее командное училище спецназа. Если хочешь попробовать, мы тебя поддержим

– Хочу! – не задумываясь, выпалил Вольф. Ему приходила в голову мысль об офицерской карьере. А поступить учиться прямо сейчас гораздо лучше, чем еще полтора года пахать рядовым...

Селедцов кивнул еще раз.

– Тогда садись, пиши рапорт – лейтенант Деревянко продиктует. И заполнишь тест-анкету для изучения личности.

Тест-анкета оказалась разграфленным на пронумерованные клеточки листом бумаги.

– Четыреста вопросов, – сказал Деревянко, открывая пухлую книжку. – Ответов только два: да или нет. Я читаю, ты ставишь крестик в нужной клеточке. Контрольное время сорок минут. Поэтому не отвлекайся. Начали!

Вы любите животных? Бывают ли у вас головные боли? Вам нравится синий цвет? Занимаетесь ли вы силовым спортом? Случаются ли у вас расстройства желудка? Хорошо ли вы спите ночью? Есть ли у вас враги? Верите вы в приметы? Вы любите охоту? Зима лучшее время года? Кино лучше театра?

Вольф уложился в тридцать пять минут и отбросил ручку.

– Что за чепуха? Для чего эти глупые вопросы?

– Не такие глупые, как кажется. Психологи выжмут из них о тебе все. Даже то, чего ты сам не знаешь.

Лейтенант подколол тест к рапорту скрепкой.

– Заполнишь личный листок, напишешь автобиографию, я подготовлю характеристику и аттестацию. Если все будет нормально, летом придет вызов на экзамены. Но имей в виду – там конкурс, тебе надо подготовиться.

– Конечно, подготовлюсь!

Вольфа распирало радостное возбуждение. В серой монотонности службы забрезжила перспектива перемен.

– Зайди, поблагодари подполковника за доверие, – посоветовал Деревянко, и Вольф вновь направился в кабинет замполита.

Селедцов принял благодарность благосклонно.

– Нам нужны такие парни. Когда тебя зачисляли в часть, высказывались разные мнения, однако я поддержал тебя однозначно. И вижу, что не ошибся. Но ты должен помнить об этом и ценить доброе отношение. Поэтому если появятся какие-то сомнения, захочется посоветоваться, сообщить что-то важное – вовсе не обязательно идти к Семенову. Приходи прямо ко мне. Понял?

Вольф ничего не понял, но на всякий случай кивнул.

– И еще... Учителя нашей школы проявили очень интересную инициативу по подготовке к инспекторской проверке. Они вызвались в нерабочее время позаниматься с наиболее способными к языкам бойцами, подтянуть их, отработать разговорную речь...

На самом деле инициативу проявил сам Селедцов. Поднаторевший на показухе и всевозможном очковтирательстве, он придумал натаскать человек десять-пятнадцать и включить по двое в боевые группы. Чучканов и Шаров взялись подставить проверяющим именно «заряженные» подразделения. Положительный результат шел в актив всему руководству бригады.

– Да у меня вроде и так с немецким нормально...

– Знаю, знаю! Вопрос в другом: возьмешься за второй язык? Освоишь английский?

– Да я как-то... – замялся Вольф.

– А что ты теряешь? – На этот раз замполиту удалась ободряющая улыбка старшего товарища. – От хозработ и нарядов вас освободят – с утра боевая подготовка, а после обеда учи до отбоя «ду ю спик инглиш». Хоть в школе, хоть в библиотеке, хоть на песке с книжкой валяйся... От товарищей – почет, от командиров – уважение. Согласен?

– Ну, раз надо...

Так Волков оказался в школе военного городка. После постоянной скученности казармы, умывалки, столовой, после взрывов штурмовой полосы, рева самолетных двигателей, смеха, ругани и мата товарищей, после запахов пота, табака, оружейной смазки, порохового дыма – он попал в рай. Просторные коридоры, цветы в горшках, шторы на окнах, чистота и тишина... Был здесь и свой ангел.

Англичанку звали Софья Васильевна. Коротко стриженная улыбчивая брюнетка с широко распахнутыми зелеными глазами, точеным носиком и четко очерченным ртом. Красный открытый сарафан и белые босоножки. Быстрые движения, розовый маникюр на руках и ногах. Она была не только красива, но вдобавок излучала какую-то притягательную энергию, так что Вольф почувствовал себя стальной стружкой, попавшей в магнитное поле.

– Определенный артикль the...

Класс окутался дымкой, Вольф видел только накрашенные светло-коричневой помадой губки, которые приоткрылись, дразняще обнажая ровные белые зубы, сжимающие кончик влажного язычка...

– Для чего служит определенный артикль, товарищ Волков?

Узкий подбородок с милой ямочкой, гладкие щеки, чуть выступающие скулы, тонкие, явно подщипанные брови, густые блестящие волосы заправлены за маленькие, прижатые к голове ушки...

– Товарищ Волков, ау!

– Он недавно фамилию поменял, еще не привык к новой, – пояснил Серегин и рявкнул: – Вольф, проснись!

– Извините... – Вольф встрепенулся. Лицо его покрылось красными пятнами. – Задумался.

– Надеюсь, над определенными артиклями? – лукаво улыбнулась Софья Васильевна. – А что у вас с фамилией? Расскажете как-нибудь?

Это был вопрос не учительницы, а девушки, чувствующей, что понравилась парню.

– Обязательно, – деревянным языком вымолвил Вольф.

– Что ты на Софью так пялишься? – спросил Серегин на пути в казарму. – Хочешь, чтоб тебе Чучканов яйца оторвал? Он ревнивый!

– А при чем здесь Чучканов?

– Ну ты даешь! Это же его жена!

– Совсем стебанулся? Какая жена! Сколько ему лет и сколько ей...

– Что с того? Ему, наверное, сорок пять, она помоложе лет на десять... Что особенного?

– Да ты что? Ей двадцать пять, двадцать семь самое большее!

– Просто хорошо выглядит, следит за собой. Но ты губы не раскатывай, береги яйца!

Разговор этот почему-то был Вольфу неприятен.

– Ладно, хватит базарить! А яйца я сам кому хочешь оторву!

Ночью он несколько раз просыпался с одним и тем же видением: Софья Васильевна в красном открытом сарафане и узорчатых белых босоножках стоит у доски и рукой, с зажатым в наманикюренных пальцах мелом, поправляет пушистую челку. Было непонятно – то ли она ему снится всю ночь, то ли мозг и во сне думает о ней.

На следующий день Вольф остался после занятий, якобы для составления словаря разведчика: «Где находится ваш командный пункт? Говори и останешься живым!» – ну и так далее.

Но вместо этого они с учительницей мило проболтали полтора часа. Вначале он рассказал историю с переменой фамилии, потом она вспоминала, как из маленького украинского села приехала поступать на иняз в Харьков. Вольф слушал с неподдельным интересом и готов был просидеть так всю ночь.

– Ой, уже десять, – спохватилась Софья Васильевна. – Пора домой. В следующий раз я принесу вам чего-нибудь перекусить – ведь армейским харчем сыт не будешь...

– Можно я вас провожу? – набрался смелости Вольф.

– Ой, нет... Тут все на виду, сразу же пойдут сплетни... Впрочем, до выхода можно...

Прощаясь, Володя пожал учительнице руку, а она в ответ чуть сжала его кисть. Пальцы у нее были сухими и прохладными.

Глава 2.

Опасно спать с женой командира

– До инспекторской осталось две недели, уже определен порядок ее проведения...

Усиленный динамиками голос зама по боевой подготовке разносился над ровными шеренгами замерших на плацу под палящим солнцем молодых парней в тропическом камуфляже.

– Отрабатывается задача высадки в тылу условного противника после начала военных действий, захват стратегически важных объектов, уничтожение ракетных установок, командного персонала, повреждение линий связи...

Самого Чучканова на трибуне почти не видно, только высокая, сшитая по заказу фуражка маячит над микрофоном.

С некоторых пор Вольф испытывал к полковнику неприязнь. «Старый, жирный, краснорожий, а она совсем девочка, стебелек... Как она с ним...» Он сбился с мысли: все термины, служащие для обозначения того, о чем он думал, были непристойны и циничны, а потому не подходили к любому связанному с Софьей Васильевной делу. «Видно, отбывает повинность, лишь бы отвязался... Она скромная, наверное, даже свет не разрешает включать...»

– Имейте в виду, действовать придется в условиях, приближенных к боевым. При десантировании будут применяться установки «Дождь», через десять минут после приземления личного состава сбросят бронетехнику. Кто будет копаться, тех раздавит в лепешку!

По колоннам прошел недовольный ропот. Полковничья фуражка чуть приподнялась – видно, Чучканов стал на носки.

– А как вы думаете? Допустимые потери на учениях такого уровня составляют четыре процента! Укладывайтесь в нормативы, четко выполняйте приказы, умейте работать с картой, проявляйте бдительность – и все будет нормально. Но разгильдяйства не прощает ни война, ни учения! А у нас будет очень высокое руководство, возможно, сам министр!

Фуражка опустилась на прежнее место.

– А может, даже и кто-то еще большего ранга. Так что старайтесь, не падайте вниз, как куски дерьма, а летите орлами, парите!

Динамики на миг смолкли, и бойцы замерли в ожидании команды «разойдись» – время обеда уже наступило.

– Только с дисциплиной у нас хреново! – неожиданно рявкнул Чучканов. – И если я узнаю, кто сорвал розу в оранжерее, то ноги выдерну! И не посмотрю – лейтенант это или капитан!

По сомкнутым рядам снова прокатился ропот – на этот раз удивленный.

– Какую на хер розу? – неизвестно у кого спросил Шмелев. Стоявший рядом Вишняков пожал плечами. Другие ребята тоже недоуменно переглядывались.

Только Вольф знал, о какой розе речь. О той, что он в Женский день подарил Софье Васильевне. А она, видно, принесла цветок домой. Значит, придала подарку значение. Радостное возбуждение раздуло грудь, ударило в голову.

– Совсем охуел! – сержант зло сплюнул. – Садовник долбаный! Сидел бы лучше в оранжерее, чем «Дождь» запускать на нашу голову! Давно гробы не отправляли...

– Разойдись! – прогрохотали динамики. Строй распался. Вольф поймал на себе внимательный взгляд Серегина.

– С «Дождем» они свои четыре процента быстро выберут! – не успокаивался Шмелев.

– А что это такое? – спросил Вольф, чтобы скрыть переполняющие его чувства.

–Автоматические многоствольные пулеметы! – в сердцах выматерился Шмелев. – Спускаются на парашютах и лупят вкруговую вниз по площадям! Не дай бог их обогнать... Так часто бывает: человек-то потяжелее... Эти засранцы на пять минут ошибутся, и нам хана! А когда им время рассчитывать, если они розочки считают!

– На Красноярских маневрах корректировщиков сброса побило, – мрачно произнес Киря.

– Корректировщики вообще смертники! – подтвердил Шмелев. – Они же внизу сидят и «Дождь» наводят, а он по ним и лупит...

В туалете Шмелев неожиданно крикнул:

– Что раскорячились над очком, как куски дерьма? Летайте орлами, парите!

Но ожидаемого веселья шутка не вызвала, только Бритый Гусь принужденно рассмеялся. Настроение у ребят было подавленным.

Возле столовой Вольфа неожиданно отозвал в сторону Чувак.

– Слышь, Волков, как ты это дело провернул, с фамилией?

– Какое дело? – не понял тот, удивленный непривычным дружелюбием. Старший сержант находил любой повод, чтобы придраться к нему и навесить внеочередной наряд. А сейчас вдруг заговорил человеческим языком!

– Ну как фамилию поменял? – настороженно стреляя глазами по сторонам, продолжал расспрашивать Чувак. – Я тоже хочу, но не знаю, к кому подступаться...

С этим у старшего сержанта действительно возникла проблема. На боевых заданиях разведчики пользовались прозвищами, обычно это были производные от фамилий: Серегин – Серж, Лисенков – Лисенок, Дранников – Дрын, Волков – Волк... А у Чувака кличкой стала фамилия без всякой переделки, но использовать фамилии в дальнем поиске устав разведки категорически запрещал. К тому же, в отличие от боевых прозвищ, слово «Чувак» оставалось именно кличкой – обидным ярлыком, поводом для насмешек.

Вольф непроизвольно улыбнулся.

– Так я-то ничего не менял, товарищ старший сержант. Вольф по-немецки это то же, что Волков по-русски. Перевели просто – и все.

– Ну вот и я хочу так же...

Чувак облизнул толстые губы. Чувствовалось, что он волнуется и этот разговор имеет для него большое значение. Очевидно, почувствовав что-то необычное, сзади к старшему сержанту подкрадывался Шмелев, тараща глаза и приложив палец к губам. Со стороны за ним наблюдали Киря, Енот и Зонт.

Вольфу с трудом удавалось сохранять серьезное выражение лица.

– Напишите рапорт генералу – так и так, прошу перевести мою фамилию на другую. Только не знаю, что после такого перевода получится...

– А что?

– Фраер, стиляга, пижон...

Улыбка Вольфа стала откровенно издевательской.

– Я иду и пою бэ-само-муча, как порядочный пижон, ча-ча-ча!! – дурашливо заорал подкравшийся вплотную Шмелев.

Чувак вздрогнул и шарахнулся в сторону. Киря, Енот и Зонт визгливо загоготали.

– Я тебе подберу прозвище, братишка, и фамилию менять не надо! Чувка! Или Чурка. Как больше нравится?

Гогот стал еще громче и визгливей.

Старший сержант вспыхнул, сжал кулаки, дернулся было к Шмелю, потом повернулся к Вольфу, замахнулся.

– Ах ты, салага!

Вольф пружинисто отпрыгнул, привычно вскинул напряженно полусогнутые ладони на уровень груди.

– Первый раунд! – ернически объявил Шмелев. – Мочи, Чувка, бей! Не бойся, я за тебя!

Чувак зло сплюнул.

– Чего ты меня подъебываешь. Шмель?! Я тебе молодой, что ли?!

– А ты меня тоже подъебни. Когда я срать сяду!

Киря с приятелями изнемогали от хохота.

– Ну ладно, я вам сделаю! – с угрозой сказал старший сержант.

В тот же день он устроил проверку тумбочек и выбросил в выгребную яму неуставные плавки Шмелева, которыми тот очень гордился.



– Where codes of start? How much person in the command point? [16]

Софья Васильевна улыбается.

– Почти правильно, Серегин. Только вы пропускаете глаголы. Где находятся коды. Сколько человек находится в командном пункте. Какой здесь необходим глагол?

Серж напрягается, морщит лоб. Только он и Вольф немного разбираются в языке, остальные шестеро тупо зубрят непонятные слова, чтобы уклониться от хозработ.

– Where are codes of start?

– Теперь верно. Правда, акцент у вас...

– Извините... – Серегин развел руками. – Обычная московская школа, языковой практики нет...

– Ничего, так для противника страшней! – гоготнув, выкрикнул Дрын.

– Теперь вы, Дранников...

Вольф не слушал, что говорит лопоухий Дрын: класс как бы затянуло туманом, все вокруг перестало существовать, только в овальной прозрачности стояла у доски учительница.

Она отличается от всех других женщин военного городка. Те часто выглядят так, будто на минутку выскочили в коридор коммунальной квартиры – растрепанные, неприбранные... А Софья Васильевна всегда аккуратна, ухожена – выглаженная одежда, чистые блестящие волосы, маникюр, педикюр, как будто собралась в гости или в театр. От нее всегда хорошо пахнет, казалось, даже в самую жару она не потеет. Во всяком случае, у нее никогда не было потеков на ткани под мышками, как у немки Элеоноры Степановны, библиотекарши Нади, толстой Веры Григорьевны...

К тому же Софья Васильевна чудесно готовит: она регулярно подкармливала Вольфа нежными котлетами, хрустящей жареной курицей, сочными отбивными и сегодня наверняка принесла что-нибудь вкусное...

Вольфу стало стыдно за свои мысли. Как будто дело в еде!

– The lesson is over. Good bye. Before tomorrow. [17]

Это поняли все. Класс взорвался облегченными возгласами, разведчики рванулись из тесных парт на волю, резко захлопали деревянные крышки. От полноты чувств Звягин со всего маху врезал Пяткину по спине так, что загудела грудная клетка.

– Ах ты гад!

Пяткин развернулся и растопыренными пальцами обозначил удар в глаза.

– Вот те болт! Звягин перехватил руку и подломил кисть.

– Ой, сука, больно, пусти!

– Заткнитесь!

Дрын схватил их в охапку и вытолкнул в дверь.

Вольф сидел неподвижно. Серегин толкнул его в бок.

– Проснись. Сегодня ты идешь? Или опять дополнительные занятия?

– Да вот никак не найду перевод ракетной шахты. Хочу спросить... И линии фронта в словаре нет...

Товарищ хмыкнул.

– Смотри, долюбопытствуешь... Как бы полковник не взялся тебе переводить!

– Иди, иди, не каркай!

Класс опустел. Толстые подошвы тяжелых сапог протопали по длинному коридору – будто стадо слонов прошло на водопой. Потом грохот скатился по лестнице вниз, хлопнула дверь – раз, другой, третий. Удары были такими, будто ее хотели высадить вместе с рамой. Визгливо закричала вахтерша Клава. Потом наступила тишина. Вольф встал и подошел к столу учительницы.

Софья Васильевна закончила укладывать бумаги в картонную папку, тщательно завязала тесемки и подняла голову.

– Почему они такие... шумные? И... грубые? Только вы с Серегиным отличаетесь от всех...

Зеленые звезды загадочно мерцали.

Упоминание Сержа вызвало у Вольфа укол ревности.

– Говорят, что из таких и получаются хорошие спецназовцы.

Оставаясь один на один с ангелом, Вольф смущался и понимал, что Софья Васильевна чувствует его смущение.

Влажные губы дрогнули в легкой улыбке.

– Кто говорит?

– Да все. От лейтенанта Деревянко до полковника Чучканова.

– Это неправда. Не старайтесь становиться похожим на остальных.

– Я и не стараюсь...

– Правильно.

Учительница отстегнула клапан стоящей на столе сумки.

– Хотела пожарить вам картошки, но пришлось собирать Николая Павловича в Москву. Так что успела сделать только бутерброды.

– Да не нужно. Я вполне наедаюсь...

– И это неправда.

Быстрым движением она достала ровненький квадратный сверток, ловко развернула и выложила на предусмотрительно расстеленную салфетку бутерброды с колбасой и ветчиной.

– Угощайтесь.

Вольф смотрел не на еду, а на ее руки. Маленькие ладони, крепкие пальцы, ровно подстриженные ногти, свежий маникюр... Захотелось прижаться к ним губами и никогда больше не отрываться от бархатистой кожи. Он с трудом сдержал свой порыв. Если обидится и расскажет мужу – тот сгноит его на «губе», а то и чего похуже учинит. Полковник крут на расправу, в части до сих пор рассказывают, как он отдал под трибунал не в меру дерзкого капитана.

Но с другой стороны, зачем ей возиться с каким-то солдатом – задерживаться допоздна, болтать обо всем на свете, кормить его, наконец? Что это, как не явное проявление расположенности и симпатии? Правда, может быть, лишь учительской расположенности и симпатии...

– Что с вами, Володя? Вы иногда улетаете куда-то... Ешьте!

Софья Васильевна подвинула бутерброды к нему поближе, столкнув на пол авторучку. Вольф ринулся под стол и замер: прямо перед ним покачивалась изящная босая ступня. Неожиданно для себя он прижался к ней лицом, с умилением ощутив не стерильный ангельский, а вполне человеческий запах пыли и обувной кожи. Как ни странно, это не только не оттолкнуло, но возбудило его и придало смелости – как в бреду он принялся неистово целовать округлые щиколотки, маленькие, с розовыми овальчиками ногтей пальчики, гладкую нежную подошву... Ступня напряглась и попыталась вырваться, но он удержал ее и продолжал ласкать ту часть женского тела, которую никогда не считал подходящей для этого. Ступня задергалась еще сильнее, сверху, из другого мира послышался стон, потом всхлип и непонятный вскрик...

Испугавшись, он прекратил свое занятие и вынырнул из-под стола. Софья Васильевна откинулась на спинку стула и тяжело дышала, закрыв раскрасневшееся лицо напряженными ладонями. Неужели плачет?!

– Извините... Ради бога, извините... Я сам не знаю, как все вышло...

Она не изменила позы, только дыхание постепенно успокаивалось.

Вольф попытался оторвать от лица учительницы крепко сжатые ладони, но она прижимала их очень сильно, и он побоялся причинить ей боль.

– Что с вами? Вам плохо?! – Вольф был близок к панике

– Нет, нет...

Софья Васильевна глубоко вздохнула и отняла наконец руки, но глаза по-прежнему оставались закрытыми. Вокруг них проступили или просто сделались заметными мелкие морщинки.

– Мне хорошо... Очень хорошо. Я даже не знала, что такое может быть...

Она открыла глаза и улыбнулась.

– Что это было?! – тревога Вольфа все еще не прошла.

– Ты не понял? – улыбка сделалась шире, а взгляд стал предельно откровенным. Но Вольф действительно ничего не понимал.

В коридоре несколько раз сердито взвизгнул дребезжащий звонок, такой же противный, как голос вахтерши Клавы

Софья Васильевна вздрогнула.

– Ой, как же мы выйдем – она все поймет!

Сердце у Вольфа радостно забилось: это было признанием общности их тайны, значит, симпатии Софьи Васильевны носят отнюдь не учительский характер!

– Я вылезу в окно. А вы скажете, что проверяли тетради.

– Умница, хорошо придумал, молодец! – привстав на цыпочки, Софья Васильевна прикоснулась целомудренно сжатыми губами к его щеке с пробившейся к вечеру жесткой щетиной.

«Надо бриться два раза в день», – сконфуженно подумал он, поглаживая скрипящую щеку и как музыку слушая удаляющееся по коридору щелканье легких панталет. Потом, окрыленный, слетел со второго этажа; едва придерживаясь за водосточную трубу, и полетел к казарме, слегка отталкиваясь подошвами от теплой земли.

«Что же с ней было?» – пульсировала в мозгу неотвязная мысль. Он понимал, что случилось что-то важное для развития их отношений, но разобраться в происшедшем не мог – не хватало опыта. Спросить у Серегина? Но он сразу догадается, о ком речь... Нет, спрашивать нельзя...

До отбоя оставалось сорок минут. Вокруг казармы расслабленными группами стояли ребята – разговаривали вполголоса, курили, жевали насвай, сплевывая на чахлый газон обильно выделяющуюся слюну. Пахло дешевым табаком, потными молодыми телами и свежим гуталином. Обычных шуток и взрывов смеха не слышно – чувствовалось, что парни чем-то озабочены. Осмотревшись и не найдя Серегина, Вольф зашел в помещение, достал из тумбочки зубную щетку, пасту и мыло.

Здесь было душно, зато светло. Стоя прямо под лампочкой и зажав в зубах длинную белую нитку, Лисенков пришивал свежий подворотничок. Вишняков, изогнувшись с краешка кровати, писал на подоконнике письмо. В дальнем конце казармы Шмелев дрессировал дневального:

– Наклонись к полу, посмотри наискось от света! Видишь разводы на линолеуме?

– Дык если так смотреть, их всегда видать... – без убежденности бубнил белобрысый Сидорук, понимая, что оправдаться ему не удастся. И действительно, сержант с маху ударил его шваброй по спине.

– Разговорчики! Умный больно! Бери швабру, и до отбоя чтоб все блестело!

Накинув полотенце на шею, Вольф направился к выходу.

– Эй, Волк, погоди! – крикнул сзади Шмелев и, оставив Сидорука, быстро подошел вплотную. – Какая сука меня особисту вломила? – зло спросил сержант, впившись испытующим взглядом ему в лицо.

– Откуда я знаю! – возмущенно огрызнулся Вольф. – И насчет чего?

– Насчет анаши... Семенов прямо на стол ту «мастырку» выложил недокуренную! – Злость в голосе Шмелева исчезла, и взгляд утратил следовательскую требовательность. – Я на тебя не думаю – просто так спросил, для порядка...

– С каких делов такой «порядок»? Я что, стукач?

– Ладно, ладно, – сержант успокаивающе похлопал его по плечу. – Это Чувака работа! Он тогда к курилке подходил, принюхивался... А ребята видели, что он возле Семенова трется... После отбоя полез и достал из бочки... Вот сука!

– И что теперь?

– Что, что... Откуда я знаю. Сказал, что «мастырку» впервые вижу, Семенов грозил отпечатки пальцев снять... Про тебя расспрашивал...

– Про меня? – Под ложечкой у Вольфа возник неприятный холодок. – Чего ему про меня расспрашивать? Шмель пожал плечами, озабоченно потер нос.

– Чего они расспрашивают... Как служишь, чем дышишь, что говоришь, что из дома пишут... С кем из гражданских встречаешься... Про анекдоты, про то, про се... В общем – вокруг да около. Ладно, не бери в голову, прорвемся... А где табуретка?

Мысль у сержанта явно перескочила на другие рельсы – на лицо вернулось обычное глумливое выражение, он лихорадочно озирался по сторонам.

– Ага, вот.

Схватив табуретку, он быстро засунул ее под койку Бритого Гуся.

– Он всегда с разбегу падает! – давясь от смеха, подмигнул Шмель – Поуматываемся... – И тут же вновь посерьезнел. – Знаешь, что завтра с «Дождем» прыгаем?

– Нет, – качнул головой Вольф.

– Так знай! Генеральная репетиция перед инспекторской. Может, половину взвода и выкосит... Сейчас бы курнуть хорошо, чтоб спалось спокойно... У меня «мастырка» припрятана. Хочешь, угощу?

Вольф хмыкнул:

– Я и табак не курю. Да и ты, если уже на крючке...

Шмель самодовольно усмехнулся:

– Зубов бояться – в рот не давать! – И, обернувшись к драившему пол Сидоруку, строго крикнул: – Живей шевелись! Через десять минут проверю и ремнем всю жопу разукрашу!

Настроение у сержанта менялось очень быстро. В полупустой умывальной к Вольфу подошел добродушный увалень Синявский из хозобслуги. Он работал в оранжерее, и именно у него Вольф за сто граммов спирта для протирки снайперской оптики выменял розу для Софьи Васильевны. Сейчас Синявский выглядел непривычно озабоченным.

– Слышь, Волк, меня насчет этой розы к Семенову таскали. Целое следствие устроили, как будто я секретный автомат американцам продал...

– Ну а ты что? – насторожился Вольф.

– Что, что... Пришлось сказать. Что тут такого? Ну попросил ты меня, я тебя выручил. Никто не обеднел. На генеральский букет хватило. Ты только про спирт ничего не говори...

– Какой генеральский букет?

Синявский зевнул.

– Раскатов пару раз в месяц адъютанта присылает за розами.

– Зачем?

– Что он – мне докладывает? Так понял насчет спирта?

– Понял... – озабоченно проговорил Вольф.

Теперь рассказ Шмелева выглядел в другом свете. Значит, это не просто дежурный интерес особиста к тому или другому бойцу, не обычная проверка на вшивость, это целенаправленная охота на него, Владимира Вольфа!

Он чувствовал себя так, будто вновь узнал о готовящейся «темной». Только противник у него сейчас поопасней. Замкомбрига полковник Чучканов и рядовой Вольф – танк против муравья... Но какой ревнивец! Из-за несчастного цветка особый отдел натравливает... А те все раскопают: и как они с Софьей Васильевной задерживались после занятий, и... И все. Больше-то ничего нет. Если сейчас тихо отойти в сторону и смиренно сесть на жопу, то все обойдется...

Вольф словно воочию увидел обнаженную Софьину ступню и ощутил возбуждающий запах пыли и обувной кожи.

«Нет, вот тебе! – Вольф свернул кукиш и показал незримому противнику. – В случае чего возьму автомат и запущу рожок в брюхо...»

– С кем воюешь? – раздался сзади голос Серегина.

– Команды на английском репетирую. А ты где был?

–Да так... Прогулялся, в парашютный сектор сходил... Слышал, что завтра с «Дождем» прыгаем?

Серж явно темнил. Но Вольфа это не интересовало. Ему было плевать и на завтрашние прыжки, и на «Дождь», и на все остальное.

– Слышал. Постараемся прыгнуть красиво.

На отбое Бритый Гусь с размаху бросился в койку, растянутая сетка прогнулась, и он загремел костями о табуретку. Никто ничего не понял, только Шмель, уткнувшись в подушку, зашелся в неудержимом, со взвизгиванием, смехе.

– Зачем ты это сделал, Шмель? – плачущим голосом спросил Бритый Гусь. – Я чуть позвоночник не сломал...

– При чем здесь я? – притворно возмутился сержант. – Как что – Шмель виноват! И вообще, я тебе не Шмель, а товарищ сержант!

По койкам прокатилась волна оживления. Приколы Шмеля были привычным развлечением.

Бритый Гусь обиженно замолк и, поднявшись, принялся выволакивать из-под кровати табуретку.

– Синявский... – замогильным голосом позвал Шмелев, и затихшая казарма поняла, что представление не закончилось. – Синявский...

Очередная жертва не отвечала.

– Синявский! – гаркнул сержант, – Ты что – оглох от онанизма?

Солдаты засмеялись, но сдержанно: ожидали гвоздя программы.

– Ну чего... – послышался наконец опасливый голос. – Дай поспать.

– Синявский... – страстно шептал Шмелев на всю казарму.

– Ну чего, чего?

– Покажи влагалище!

Взрыв гогота чуть не сорвал крышу. Несколько человек свалились с коек.

– А чего он в плавках мыться ходит? – разоблачительным тоном продолжал Шмелев. – Если у него там все, как у мужчин, – то чего скрывать? А раз скрывает... Ну покажи, будь другом!

Казарма надрывалась. Смех снимал стрессы службы, улучшал настроение и делал не такими страшными завтрашние прыжки. В другое время и Вольф посмеялся бы вместе со всеми. Но сейчас что-то изменилось. Ему не было смешно, больше того, происходящее казалось некрасивым и недостойным, да и вся обстановка угнетала. Недавно он побывал в раю, а теперь спустился на грешную землю. Или даже провалился в преисподнюю.

Ночью ему снилась Софья Васильевна, с которой он занимался тем, чем еще не довелось позаниматься ни с одной из женщин.



Шестиствольные автоматические установки подавляющего огня «Дождь» выглядели менее зловеще, чем ходившие о них слухи. Стальные цилиндры защитного цвета, шестьдесят сантиметров в диаметре и около метра в высоту, вес сорок килограммов. Их было пять. Они стояли на амортизационных кольцах, так что обращенных к земле срезов стволов видно не было. На верхней крышке имелась скоба для парашютной подвески.

– Ну, и чего вы их боитесь? – обратился к взводу лейтенант Деревянко. Он снисходительно улыбался. – Обычные пулеметы. Внутри парашютный прибор «ППК-У» с анероидно-часовым механизмом, на заданной высоте он включает устройство открытия огня. Одна установка обеспечивает подавление живой силы противника на площади до тысячи квадратных метров, что облегчает высадку десанта. Так чего бояться? Не слушайте всяких паникеров!

– Чего, чего, – пробормотал Шмелев. – Говорят, в Псковской дивизии парашют ветром потащило, эта дура легла набок и двенадцать человек в клочья...

– Говорят, что кур доят, – взводный раздраженно нахмурился. – Это брехня! Сказать – почему брехня?

– Ну, – буркнул сержант. Казалось, его нос обвис еще больше, придавая обычно жизнерадостной физиономии унылый вид.

– Баранки гну! Там куча предохранителей. Отклонение от вертикальной оси больше пяти градусов – огонь прекращается. То же при соприкосновении с землей. Это раз! Доволен?

– Мало ли что предохранители... А то отказов не бывает, – глядя в сторону, бубнил Шмелев.

– Случаев гибели при десантировании двенадцати, десяти и даже шести человек за последние десять лет не было. Это два! Доволен?

– Может, не двенадцать, может, четыре. Мало, что ли... – не сдавался сержант.

– В Псковскую дивизию «Дождь» не поступал и при учениях не использовался. Это три!

– Может, не в Псковскую...

Взвод оживленно зашушукался, послышались смешки. Деревянко победно улыбнулся.

– Ты прямо как армянское радио. «Правда ли, что гражданин Карапетян выиграл в лотерею „Волгу“?» – «Правда. Только не Карапетян, а Саркисян. И не „Волгу“, а пятьсот рублей. И не в лотерею, а в преферанс. И не выиграл, а проиграл».

Взвод захохотал.

– Поняли, ребята, почему все страшные слухи про «Дождь» – брехня? И кто эти слухи распускает? Шмелев, криво улыбаясь, чесал затылок.

– Облажался, Шмель! – Киря хлопнул его по спине.

– Сержант Шмелев, за безответственную болтовню два наряда вне очереди! – перестав улыбаться, сказал Деревянко. И вновь обратился к изрядно повеселевшему строю: – А сейчас, ребята, проверить парашюты – и вперед! Постараемся все сделать красиво!



Полигон располагался в пятидесяти километрах от части. В месте предполагаемого десантирования на перемешанной с песком серо-бурой, покрытой колючей ползучей травой земле были хаотично разложены фанерные человеческие силуэты, обрезки досок, куски шифера и другие предметы, призванные обозначать препятствующую высадке пехоту противника.

Поодаль, за откровенно голыми песчаными барханами, располагались вышки часовых, треснувшие бетонные бункеры, обожженные взрывами бронеколпаки, несколько изрядно покореженных мобильных пусковых установок тактических ракет и почти невредимая весьма натуральная модель шахты американской МБР[18] «Титан». Над ровной кромкой бархана плавали в раскаленном мареве учебные цели: фигуры автоматчиков и пулеметчиков – условной охраны объекта.

Дул легкий ветерок, который слегка шевелил фанерные силуэты и заставлял тихо шелестеть траву и кустарник. Но этот шелест заглушал приближающийся гул самолетных двигателей.

И ветер и гул двигателей раздражали майора Шарова, который с десятком офицеров бригады и двумя гостям» стоял в километре от места сброса на трибуне из свежеоструганных белых досок и в бинокль наблюдал за приближающимся транспортником. Психоаналитик мог определить, что на самом деле раздражают его в основном гости: тучный полковник Трынин – конструктор «Дождя» и его антипод по внешности, будто вырезанный из ватмана подполковник Нетесов, воплотивший чертежи установки в боевые образцы. Свою лепту в настроение Шарова внес и замполит Селедцов, придумавший эту дурацкую, похожую на мавзолей трибуну и теперь мучительно размышляющий, в какой цвет ее красить: зеленый или красный.

Ветер и гул двигателей являлись только внешними раздражителями, на которых заменяющий Чучканова майор и сконцентрировался, потому что именно с ними была связана надвигающаяся и ничем не оправданная опасность.

– Сейчас понесет эти дуры на нас, и поскачем по ступенькам, как бараны, – сквозь зубы произнес Шаров, не отрываясь от бинокля и отчетливо представляя сумятицу и давку у входа в выкопанный неподалеку крохотный блиндаж. – А если это произойдет во время инспектирования? Выставимся перед проверяющими полными дураками...

Раздражение его росло.

– Зачем вообще они нужны, если проще пробомбить квадрат...

– Как раз не проще, – возразил Трынин и тоже приложился к биноклю. – Тогда потребуется взаимодействие с авиацией, что усложняет схему операции, распыляет руководство и способствует утечке информации. Преимущество «Дождя» в том, что вы можете использовать его самостоятельно, достигая того же эффекта, что и при бомбежке. И в экономическом плане «Дождь» выгоднее в десятки раз.

– Сейчас увидим эту выгоду, – пробормотал Шаров. От транспортника отделились и понеслись к земле пять черных точек.

– Рано начали сброс, – недовольно сказал Трынин. – Одна или две установки не попадут в расчетную зону.

– Нужна корректировка, – поддержал конструктора Нетесов.

«Акт о внедрении вам нужен, а там хоть трава не расти, – с неприязнью подумал Шаров. – Пусть хоть корректировщиков перебьет, хоть весь десант выкосит...»

Когда до земли оставалось сто метров, над падающими цилиндрами раскрылись купола парашютов, и почти сразу раздался гром, будто разверзлись небеса – это включились пулеметы. Тридцать стволов медленно вращались, обрушивая вниз упругие струи свинца. Минимальная дистанция и прямая траектория делали ужасающей эффективность кинжального огня. Пулевой дождь взбивал тысячи фонтанчиков песка и пыли – земля покрылась серо-коричневой пеной, словно вскипающий кофе. Подпрыгивали и трещали мишени, в ужасе разбегались мелкие грызуны и юркие ящерицы. Со звоном сыпались сверху тысячи раскаленных гильз.

«Дождь» был непродолжительным: гром смолк, опустошенные установки тяжело плюхнулись в неуспевшую осесть пену и закачались на амортизационных кольцах. Сверху их накрыли обвисшие полотнища парашютов.

Наступила первобытная тишина, но в нее уже вплетались комариные ноты приближающихся издалека самолетных двигателей. Через семь минут на расчищенную от противника территорию десантировалась первая рота.

При приземлении Волк ушиб ногу, но, не обращая внимания на боль, отстегнул парашют, перекатился на бок, приводя в готовность автомат, и, припадая к горячему песку, короткими перебежками бросился к гребню бархана. Слева с автоматом наперевес бежал Серж, справа – Пятка. Как и положено по боевому уставу, они поддерживали друг друга: залегая, Вольф открывал огонь, прикрывая Рвущихся вверх товарищей, в свою очередь они, падая, прикрывали огнем его.

Бесшумные злые очереди вздыбили песок на гребне бархана, опрокидывая один за другим силуэты «охраны». Последнего «автоматчика» Волк расстрелял почти в упор.

– Есть! – возбужденно крикнул он, вскарабкиваясь на Гребень. Рядом свистели чьи-то пули.

– Не стрелять, мудаки, своих побьете! – остервенело проревел Шмель.

– Прекратить огонь! – откуда-то сбоку крикнул Деревянко. Лейтенант держал в руке секундомер.

– Вперед, к целям!

Уложившись в норматив, группа Шмеля вышла на рубеж атаки. Волк должен был взорвать бронированную дверь в командный пункт, но она уже давно была взорвана, поэтому он просто подорвал заряд тротила у входа. Серж, Звон, Пятка и Дрын с матерщиной ворвались в поклеванный пулями бункер, расстреляли восемь человеческих муляжей и, заложив заряд в многократно уничтоженный пульт связи, выскочили обратно. Следом вырвались грохот, ударная волна и черный, кисло пахнущий дым.

– Пиздец! – размазывая копоть, Серж вытер мокрое лицо, а ладонь отер о штаны. – Айда ребятам поможем!

Но в стороне уже рванули взрывы – вторая пятерка разделалась с макетом пусковой установки. Группа свое задание выполнила.

Боевые пятерки встретились у разрушенной конструкции.

– Кажись, все! – Шмель махнул рукой и криво улыбнулся. Тяжело дыша, разведчики повалились на землю. Руки и ноги у Волка дрожали, песок набился под комбез, покрытое клейким потом тело нестерпимо чесалось.

– Какая сука стреляла? – вспомнил Шмель. – Чуть Волка не положили! Ты, Гусь?

Иванников испуганно затряс головой.

– Ты что?! Вон Звон видел... Это первый взвод!

– Ну ладно...

Шмель достал папиросу с закрученным кончиком и, отойдя на несколько шагов, закурил, повернувшись к группе спиной и разгоняя рукой синеватый дымок. Вдали еще слышалась приглушенная стрельба и взрывы, но постепенно все смолкло, и наступила тишина. Обессиленные разведчики развалились в расслабленных позах, некоторые закрыли глаза, будто уснули. Докурив, Шмель подполз к Дрыну и автоматным шомполом пошевелил ему штанину.

– Змея! – дурным голосом заорал он.

Дранников вскочил как ошпаренный, да и все остальные мигом оказались на ногах.

– Где?! Где?! – в руке Дрына блестел боевой нож. Ребята тревожно озирались. Чего-чего, а змей здесь хватало.

– Да вон, поползла, – со смехом показал рукой Шмель. – А нож ты быстро выхватил, скажу Пригорову, чтоб он тебе пятерку поставил. Только что ты ей сделаешь ножом-то?

– Кончай свои шутки, Шмель, я чуть не уссался! – недовольно сказал Дрын, засовывая нож обратно в специальный карман на правой штанине.

– Какие шутки, – сержант вытер слезящиеся глаза. – Правда была. Я смеюсь – как вы все вскочили. На подъеме бы так... А ведь это мысль!

Он засмеялся еще сильнее.

– У этого придурка хватит ума принести змею в казарму, – негромко сказал Серж Волку. – Иногда мне хочется навешать ему трендюлей...

– Только если месяцев через шесть... – отозвался Вольф. Они уже не были салагами, но все равно драться со «стариком» было против всех правил. Через полгода придет очередной призыв, тогда разница сотрется.

– Он уже уйдет на дембель...

– Ты чего, Серж? – сержант перестал смеяться и внимательно рассматривал москвича. – Чем-то недоволен?

– Дурацкими шутками недоволен.

– Что?!

За барханами раздался хлопок, белое небо прочертила красная ракета – сигнал сбора.

– Группа, встать! – скомандовал Шмелев. – За мной бегом, марш! А с тобой, пацан, я потом поговорю... Серегин усмехнулся и сплюнул на песок. Шмель зло пнул под зад замешкавшегося Лисенкова.

Вернувшись собирать парашюты, разведчики осмотрели результаты работы «Дождей». Землю будто вспахали, подготовив к севу, только вместо семян пашню нашпиговали латунными гильзами. Почти все фанерные силуэты, обрезки досок и куски шифера, патронные ящики – были пробиты пулями. Плотность поражения была очень высокой, и окопы не спасали: лежащие на дне муляжи тоже имели пробоины.

– Ну как, впечатляет? – спросил Деревянко. Хотя замкомвзвода Чувак в учениях не участвовал, и управление взводом было затруднено, три его группы выполнили задание на «отлично», и лейтенанта это явно радовало.

– Молодцы, все вышло красиво! Объявляю благодарность старшим групп – Шмелю, Зонту и Прыгуну. С сержанта Шмелева снимаю ранее наложенное взыскание. Всем спасибо за красивую работу.

– Служим Советскому Союзу! – с энтузиазмом гаркнули разведчики.

– А теперь слушай вводную: противник высадил разведгруппу в районе «А-3». Для уничтожения разведгруппы противника в район «А-3» бегом – марш!

Названный район находился в двух километрах от полигона, там ожидали машины для возвращения в часть. Прийти туда можно было обычным или маршевым шагом, а можно было – бегом. Деревянко выбрал последний вариант, чтобы не расслаблялись. Матерясь вполголоса, разведчики рванули в квадрат «А-3».

Отчитываясь за израсходованные патроны, Вольф утаил три штуки. На всякий случай. Мало ли как обернется. А взять будто бы для чистки автомат дело нехитрое...

После сдачи оружия им дали два часа на отдых и приведение себя в порядок. Пропахшие потом, порохом и гарью, уставшие бойцы направились в казарму за полотенцами. Настроение у всех было приподнятым – сказывалась эйфория от удачных прыжков, преодоленных страхов и избегнутой смертельной опасности.

– Разведка – ура! – крикнул кто-то.

– Ура! Ура! – отозвались три десятка здоровых молодых глоток и принялись скандировать: – Раз-вед-ка! Раз-вед-ка! Раз-вед-ка!

– Дембель – ура! – выкрикнул Шмель.

– Ура! Ура! Дем-бель! Дем-бель! – еще громче закричали и «старики» и молодые.

– У разведки все классно! – охваченный общим порывом, крикнул Вольф. Спрятанные в сапоге патроны придавали ему силу и уверенность. Даже разболевшаяся нога не портила настроения.

– Если горячая вода будет – вообще класс, – размечтался вслух Бритый Гусь.

– Прям-таки! Что тебе сегодня – банный день? И холодной вымоешься!

Навстречу взводу попался Синявский в расстегнутой до пупка форме.

– Скорей, парни, мы бойлер раскочегарили, вода – кипяток! – с радостной улыбкой сообщил он. Служа на непыльном месте, он испытывал вину перед товарищами и при каждом удобном случае пытался ее искупить.

– Хозобслуге – ура! – крикнул Звон. Но его никто не поддержал.

– Ура-то ура, только почему ты в бане в плавках ходишь? – оседлал Шмель своего любимого конька. – Все голяком, а ты в плавках! Что там у тебя особенного? Покажешь как-нибудь?

Разведчики засмеялись, Синявский смутился.

– Кончай, Шмель, чего ты...

На пороге казармы Вольфа отозвал в сторонку старшина Рогаль. В руке он держал какой-то конверт.

– Слушай, Волков, есть поручение! – часто мигая, будто подмигивая одновременно двумя глазами, сказал старшина. По сути своей он был добродушный мужик и относился к солдатам по-человечески, что со стороны командиров любого ранга встречалось нечасто.

– Какие поручения! – возмутился Вольф. – Только с прыжков, в душ надо. И вообще еле на ногах стою... Что, больше никого найти нельзя? Вон вторая рота не прыгала... Или я крайний?

– Да нет, тут делов на пять минут, – Рогаль понизил голос. – Чучканов в командировке, его зарплату надо жене отнести – учительше-англичанке. Ты ж ее знаешь?

У Вольфа перехватило дух. Усталость прошла, горячий душ мигом потерял свою притягательность.

– Конечно, знаю. Я ж у нее занимаюсь...

– Ото ж... Сходи, тебе нетрудно... – Старшина протянул конверт. – Передай, и все, а он приедет – распишется. Во втором доме они живут, восьмая квартира. На пять минут делов. Сделаешь?

Вольф как можно безразличней пожал плечами.

– Ну ладно. Раз надо... Сделаю.

От казармы до нужной квартиры он долетел вмиг, словно пуля, ничего не видя по сторонам и ни о чем не думая, опомнился уже на чисто вымытой лестничной площадке возле обитой дерматином двери с затейливой цифрой 8 на ромбовидной латунной табличке. Мелодично звякнул звонок, дверь распахнулась.

Софья Васильевна была в коротком халатике и шлепанцах, на руках длинные, по локоть, резиновые перчатки.

– Володя? Заходите!

Приветливая улыбка и ни малейшего удивления, будто он приходил каждый день.

– Не обращайте внимания на мой вид я убираюсь, – Софья Васильевна тыльной стороной перчатки поправила челку – Вы, наверное, хотите что-то перевести?

– Нет, я это... Я вам зарплату принес... Не вам, а Чучканову... То есть товарищу полковнику... В общем, вот...

Вольф протянул конверт. И вдруг увидел себя со стороны. Потный, всклокоченный, косноязычный, в мятой, пахнущей гарью форме и нечищеных пыльных сапогах, с которых насыпался песок на аккуратно расстеленный у порога половичок... Инородное тело, чужеродный предмет в этой чисто убранной квартире, посмещище для аккуратной хозяйки... Он влез в чужой мир, в котором рядовому Вольфу не было места, и все, что приходило ему в голову раньше, все, о чем он думал, на что надеялся, что видел во сне, – только болезненный бред... Он никогда не был в раю, и то, что произошло вчера в школе, ровно ничего не значило, да, может, ничего не было вообще...

– Ну, я пошел...

Цветная яркая лента надежд и мечтаний сейчас должна была оборваться, оставив только черно-белую реальность беспросветной армейской службы. Но...

– Куда ты? – искренне удивилась Софья Васильевна и, зажав конверт под мышкой, принялась стаскивать перчатки. – Сейчас будем обедать. Как ты вчера выбрался? Я так боялась, что ты упадешь...

Тонкая резина выворачивалась, растягивалась и с треском слетала с влажных распаренных пальцев. Цветное кино продолжалось, и Вольф понял, что если бы пленка оборвалась вежливым «до свидания» и щелчком дверного замка то он прошел бы в оружейку, взял автомат и застрелился.

– Ой, я говорю то на «вы», то на «ты»... Это ничего?

Широко распахнутые зеленые глаза смотрели по-девчоночьи наивно.

Скованность и неуверенность прошли бесследно. С тем же чувством отчаянной решимости, с какой Вольф бросался в драку, прыгал в распахнутый самолетный люк, рвался в атаку под свист пуль, поджигал короткий бикфордов шнур тротилового заряда, с тем же чувством он ударил всем телом в невидимый экран, на котором крутился красочный фильм, прорываясь в мечту и из зрителя становясь участником чудесного кино.

Ладони, запястья, предплечья Софьи Васильевны неприятно пахли резиной, но он не обращал на это внимания, неистово целуя ангельские руки, плечи, шею... Она замерла, плотно зажмурив глаза, вздрагивая всем телом и тихонько ойкая. Эта дрожь и ойканье подсказывали, что он на правильном пути, и поощряли к дальнейшим действиям. Он покрыл поцелуями милое побледневшее лицо, нащупал губы, и они раскрылись навстречу его неумелому рту.

Потом они оказались в комнате на ковре, упавший конверт раскрылся, и вокруг переплетенных тел валялись денежные купюры. Ангел беспомощно раскинул гибкие руки, закрыв глаза тыльными сторонами ладоней. Вольф расстегнул халатик сверху донизу и принялся целовать контрастно белеющие на фоне загорелого тела мягкие груди с крупными розовыми сосками. Софья Васильевна забилась и громко застонала, но теперь он понимал, что это от удовольствия, и не прекратил своего занятия. Через некоторое время неловко, стесняясь и боясь оконфузиться, он принялся стаскивать черные шелковые трусики, не веря тому, что сейчас увидит самое тайное из тайных, что есть у женщины. А есть ли это у ангелов? Мысли путались, ничего не выходило, и она помогла ему одной рукой, приподняв тяжелые бедра.

Загар прервался еще одним треугольником белого тела, обильная густая растительность на лобке смутила Вольфа, ибо по его представлениям у ангелов такого быть не должно. Но он тут же переборол себя, даже не переборол, а понял, что его представления были неправильными. Как бы желая извиниться за свои сомнения, продемонстрировать Софье Васильевне безграничное восхищение ею, он сделал то, что, по его разумению, еще не делал ни один мужчина: поцеловал густо заросшие складки кожи между полноватыми бедрами, потом лизнул нежную розовую плоть между ними... Учительница стонала и кричала, плакала, задыхалась, умирала и оживала...



В мире грез и мечтаний время летит быстро. Из квартиры номер восемь Вольф вышел только через четыре часа. Он был накормлен, выкупан и совершенно опустошен. Ушибленную ступню успокаивающе стягивала крестообразная повязка. Софья Васильевна хотела надушить его чучкановским одеколоном, но, следуя одной из заповедей разведчика, он отказался: искусственные запахи могут демаскировать и привести к гибели.

Столкнувшись нос к носу с Чуваком при выходе из подъезда, Вольф порадовался такой предусмотрительности: аромат одеколона мог бы выдать его с головой. Но предусмотрительность оказалась мнимой. Старший сержант ехидно улыбнулся:

– Ну, салабон, что ты у учительши столько времени делал?

Втянув голову в плечи, Вольф огляделся. Вокруг дома было оживленно: хотя офицеры еще не вернулись со службы, их жены гуляли с детьми, судачили о своих делах, обсуждали дела мужей. На солдат никто не обращал внимания, как на пасущихся ишаков: они выполняли те же функции – бесплатной и безропотной рабочей силы. Два солдатика ведрами выносили на улицу строительный мусор, да и сам Чувак, судя по замызганному черному комбинезону, прибыл сюда не на званый обед

– Ничего, – как можно безразличней ответил Вольф не останавливаясь. – Зарплату полковнику принес.

– Зарплату... – Чувак двинулся за ним. – Я в одиннадцатой квартире проводку меняю, видел, как ты заходил еще до обеда. А сейчас сколько время? Ты ей полдня зарплату отдавал? Ну и наглец!

Если есть рай и ангелы, то должна быть и преисподняя с чертями. Один сейчас шел рядом с ним, пачкая грязными чертячьими лапами то, к чему не имел права притрагиваться и о чем не мог даже думать. За это ему предстояло дорого заплатить. Но вокруг было слишком много глаз.

За небольшой детской площадкой стояло недостроенное общежитие для семейных сверхсрочников – три этажа из пережженного кирпича. Пустые глазницы окон, у темнеющего проема единственного подъезда лежала на боку тачка с застывшим в камень цементом.

– А почему вы, товарищ старший сержант, сегодня не прыгали? – спросил Вольф, незаметно меняя направление своего движения.

– Потому что выполняю задание подполковника Селедцова! И вообще, ты мне зубы не заговаривай... До стройки оставалось рукой подать.

– Куда это ты? – спросил Чувак, продолжая гипнотизировать его испытующим взглядом.

– Отлить.

– А... Так че ты там делал? Признаешься честно, я никому не скажу...

– Работал, товарищ старший сержант, – смиренно ответил Вольф, как и подобает отвечать рядовому на вопросы командира. –...Раковину прочистил, бачок унитазный починил. Так время и пробежало...

– Больше ты ей ничего не прочистил? – хихикнул Чувак. – Палки три, наверно, бросил? Говорят, она это дело любит...

Они вошли в здание. Клац! Фраза оборвалась костяным лязгом – Вольф, развернувшись всем корпусом, врезал крюком слева Чуваку в челюсть. Оглушенный, тот отлетел в сторону, ударился о стену и распластался на загаженном полу. Из приоткрытых губ вытекла струйка крови. Привычным движением Вольф оттянул веко, пощупал пульс на шее... Ничего страшного, обычный нокаут. Лишь бы не захлебнулся кровью...

Подложив под голову старшего сержанта пару кирпичей, Вольф присел рядом на корточки и стал ждать. Едкий запах цемента, смолы и экскрементов разъедал ноздри, но Волк не обращал на это внимания. Он был холоден, зол и опасно сосредоточен. Как настоящий волк, терпеливо и зловеще ожидающий в засаде.

Минут через пять Чувак открыл мутные глаза, с трудом сел. Его качало из стороны в сторону.

– М-м-м... Гы... Хр-р-р...

Он выплюнул кровь и крошево зубов.

«Три, – привычно определил Вольф. – Корни придется выдирать».

– Да ты што... Да я... Мы шо «штариками» тебя...

Чувака вырвало. Наклониться в сторону он не сумел и обрыгал себе ноги.

– Ой, холова... На комантира?! Я щас к Шеменову... Под фибунал пойтешь...

Левой рукой Вольф вцепился в спутанные волосы и оттянул голову хомяка назад, а правой трижды сильно ударил в грудь и в живот. Чувак застонал.

– Слушай сюда, камерный петух! – по-блатному кривя губы, с интонацией Филька произнес Вольф. – Если откроешь пасть – тебе не жить! Вот эту маслину засажу тебе в башку!

Острая пуля автоматного патрона калибра 5,45 прижалась ко лбу, проколола кожу и уперлась в кость. Тонкая струйка крови зигзагом скатилась вниз и спряталась в левой брови. Редкие светлые волоски потемнели и набухли.

– Хочешь, прямо сейчас, кулаком засажу?

Рядовой Вольф исчез. Над старшим сержантом вершил расправу свирепый, беспощадный, готовый на все зверь, которому ничего не стоит кулаком загнать патрон сквозь лобную кость прямо в мозг. И в их отношениях враз перестали играть роль продолжительность службы, лычки на погонах и должности в штатном расписании, дисциплинарный устав, командование, особый отдел и трибуналы всех уровней – значение имело только одно: кто кого может задушить, разорвать на куски, убить, уничтожить, превратить в безжизненную груду мяса и костей... Чувак в этом противостоянии явно проигрывал.

– Не надо... Нет... Нет!

– Я тебя, сука, на куски порву, а каждый кусок разжую и съем без соли, ты меня понял?!

Еще один удар прогнул ребра под сердцем и сбил дыхание.

– Понял... Не надо... Я вше понял...

– Тогда извиняйся, падла парашная, за то, что про учительницу сказал!

Подрагивающая верхняя губа обнажила намертво стиснутые крепкие зубы с выступающими острыми клыками. Это напоминало хищный волчий оскал.

– Извиняюсь... Извиняюсь... Случайно вырвалось... Набухшая бровь прорвалась каплей, второй – струйка крови побежала по щеке к подбородку. Заместитель командира взвода старший сержант Чувак заплакал – сначала тонко и тихо, потом все громче и, наконец, зарыдал навзрыд.

– Ну ладно...

Волчий оскал исчез, зверь снова превратился в человека, но тот тоже не был расположен к сантиментам.

– Ладно, живи! Но пасть на замке! Скажешь: упал с лестницы. Через неделю башка пройдет, зато от прыжков освободят, значит, от инспекторской откантуешься. Только если откроешь рот – тебе хана!

Вольф выпрямился и вышел из здания. Плачущий Чувак остался в полумраке один.



Завернув на спортивную площадку, он подошел к изготовленным из труб брусьям, незаметно осмотрелся, засунул патроны в чернеющее отверстие, а его заткнул комком земли. Размявшись для вида, направился в роту. На полпути встретился возбужденный Лисенков.

– Слышь, Волк, где ты был столько времени? В бане такая махаловка была – Серж со Шмелем подрался!

– И кто кого? – не выказал удивления Вольф.

– Вначале думали – Сержу конец, а он как стал ногами молотить, чуть не забил Шмеля! Ноги у него как руки – до головы достать раз плюнуть! Я такого в жизни не видел...

У казармы кучковались хмурые и злые «старики». Шмель был среди них. Даже на расстоянии бросалась в глаза асимметрия обычно жизнерадостно-плутоватой физиономии. При виде Волка все настороженно замолчали.

Сержа Вольф отыскал в курилке. Он сидел мрачный, привалившись к грибку и выставив под слабеющие солнечные лучи босые ноги. Обычно под вечер здесь собиралось много бойцов, но сейчас вокруг никого не было, словно Серж страдал проказой. Все понимали, что «старики» не оставят инцидент без последствий, и предпочитали держаться подальше.

Вольф сел рядом и тоже снял сапоги.

– Я не хотел, он сам буром попер, – равнодушным тоном сказал Серегин. – Вспомнил, что я стариковскую присягу не принял, обзывался по-всякому... И хер с ним. Что будет, то и будет!

– А я Чувака отмудохал до потери пульса. В нокаут послал, три зуба выбил...

– Да ты что?! Ну блин! – Серж засмеялся. – Как сговорились! А за что?

– Тоже напросился. А чего не рассказывал, что карате знаешь?

– А зачем?

Взгляд Сержа остановился на аккуратной повязке, перехватившей щиколотку Вольфа.

– В санчасть ходил?

–Н-нет... Сам...

– А почему на обеде не был? Сам и пожрать приготовил?

Вольф раздраженно хмыкнул:

– Что ты всякой херней башку забиваешь? Надо думать, как выкрутиться. «Старики» нас заглушить захотят.

– Сто процентов, – Серж сплюнул.

– У меня три патрона есть. Если до крайности дойдет... Волк посмотрел на товарища. У того чуть приподнялся уголок рта, придавая лицу зловещий вид.

– Ну, если до крайности, то у караульной смены тридцать автоматов с боекомплектом... Бери сколько надо!

Волк посмотрел внимательней: не шутит ли.

Но Серж не шутил.

Вечером, как обычно, они занимались английским. Софья Васильевна была милой и доброжелательной, как обычно, только губы у нее едва заметно припухли. Жадно рассматривающий ее Вольф обнаружил, что видит сквозь ткань чуть отвисшую грудь, мягкий живот с глубоким пупком, развитые бедра, густые волосы на лобке, тяжелые ляжки, выпуклые ягодицы... Как будто учительница стояла голой. Он даже тревожно оглянулся по сторонам – не видят ли этого остальные...

Ночью они с Сержем спали по очереди, страхуясь от возможного нападения. Лежа с открытыми глазами, Вольф без конца просматривал цветную ленту: усыпанный разбросанными купюрами ковер, распахнутый халатик и обнаженное тело Софьи Васильевны...

В последующие три дня он видел ее такой каждый день. Жена замкомбрига попросила Деревянко, чтобы рядовой Вольф, начавший ремонт в ее квартире, довел его до конца. Поэтому после боевой учебы он, прихватив кисти и краски, с видом старательного мастерового спешил на квартиру командира.

Потные от духоты и любовного изнурения, они почти не вылезали из постели, а когда все-таки вылезали, то в постель превращались совсем не похожие на нее предметы: ванна, кухонный стол, кресло в прихожей... Убогую фантазию Чувака Вольф перекрыл в два раза, доведя свой личный рекорд до семи соитий, а Софья Васильевна умирала и оживала вообще невероятное количество раз. Она была раскованной и изобретательной, но обставляла все так, будто инициатива исходит от него, а она просто подчиняется воле партнера.

Вроде невзначай она подносила к его лицу маленькие нежные ступни, и он целовал подошвы, гладкие твердые пятки, по очереди облизывал трогательные, чувствительные, словно обнаженные нервы, пальчики. Софья заходилась в пароксизмах страсти – билась, стонала, вырывалась, а он жадно вдыхал аромат ее ног в поисках того, возбудившего его запаха пыли и обувной кожи. Но обычный земной запах безвозвратно исчез – остался лишь аромат мыла и персиков.

– Чем это пахнет? – тяжело дыша, спросил он. Софья смущенно улыбнулась и кончиками растопыренных пальцев погладила его по щеке.

– Это крем... Тогда ты меня поймал врасплох, мне было так стыдно... Но я не ожидала и вообще не думала...

– У тебя такая нежная кожа...

Софья подогнула ногу и, притянув ступню поближе, принялась с интересом рассматривать подошву – то ли проверяя сказанное, то ли просто любуясь. Она очень любила свое тело. Вольф считал, что есть за что.

Она была чрезвычайно чистоплотной, и все, даже самые потаенные складочки пахли только хорошо вымытой кожей. После соития тела покрывались потом, натруженная красная вагина выпускала обратно клейкую белую жидкость, и появлялся запах специфической сырости, но все это не отталкивало Вольфа, он принимал как должное любые ее физиологические проявления, тем более что, ожив в очередной раз, Софья обнаруживала непорядок, ужасалась и, сокрушенно ахнув, бежала мыться, а возвращалась опять чистой и благоухающей. Вольф целовал ее между ног с теми же чувствами, что и в губы, никакой разницы ни в эстетическом, ни в гигиеническом смысле для него не было.

– Хочешь коньяку? Хороший, армянский...

Софья поднялась с дивана, потянулась и направилась к серванту. Вольф жадно смотрел ей вслед. Длинная шея, узкая спина с ложбинкой вдоль позвоночника, четко выраженная талия, переходящая в крутые бедра, полные ляжки, утяжеляющие нижнюю часть тела... Когда она была одетой, юбка открывала только изящные икры, и непосвященные ничего не подозревали про это утяжеление. А он относился к посвященным и потому испытывал радостную гордость.

– Сколько тебе лет?

– Тридцать два. Старая, да?

– Нет. Я вообще думал – двадцать пять, не больше...

– Тогда все в порядке.

Софья достала початую бутылку и две рюмки, повернулась, подошла с лукавой улыбкой. Горлышко звякнуло о рюмку.

– Мне не наливай, я не любитель, – Вольф ласкал взглядом ее прекрасное лицо, покатые плечи, белые груди, густой треугольник волос внизу живота...

– А я хочу... Для расслабления. Что-то ты приуныл... Устал? Сейчас я тебя подбодрю...

Она грациозно опустилась на колени.

– За тебя! You are packed, as a God... [19]

– Что?

He отвечая, она выпила, поставила рюмку на пол, наклонилась и неожиданно принялась ласкать ртом самую чувствительную часть его тела. Она делала это мягко, нежно и вместе с тем уверенно. Вольф замер. Покинувшие его силы вновь возвращались, и она это почувствовала. Движения головы, губ, языка стали другими – более требовательными, предельно откровенными и не допускающими двоякого толкования конечной цели: промежуточная ласка перерастала в нечто большее, имеющее свое завершение. И оно наступило: Вольф застонал, требовательно и жестко вцепился в мягкие блестящие волосы и содрогнулся – раз, другой, третий... Она тоже застонала, плотней сжала губы, но не остановилась и, лишь дождавшись его полного успокоения, побежала в ванную и долго отплевывалась, полоскала рот и чистила зубы, как будто только что раздавила зубами головку взрывателя «А-4», содержащую токсичные компоненты. Даже старательней. Или демонстративней.

Вольф испытывал какую-то неловкость – он не представлял, с каким лицом она выйдет из ванной и как они встретятся глазами. Но все оказалось просто.

– Вот что делает коньяк!

Подкатив глаза, она развела руками, покрутила слегка растрепанной головой и пожала плечами, как будто недоумевала, как могло произойти то, что произошло.

– Wine – a companion of madness... [20]

Обняв его, она вытянулась рядом. Запахло зубной пастой.

– Я не настолько владею английским...

Неловкость прошла.

– Неважно. Ты чуть не вырвал мне все волосы...

– Извини...

Благодарный, переполняемый нежными чувствами, Вольф поцеловал умытую щеку, потом гладкое плечо, спину между лопатками, поясницу и наконец раздвинул мягкие ягодицы и принялся лизать твердый коричневый кружок, похожий на плотно сжатую воронку. Это вызвало немедленный приступ очередного бурного оргазма.

– Тебе это делал кто-нибудь? – тяжело дыша, спросил он, уверенный в отрицательном ответе.

– Угу...

Вольф искренне удивился, но никаких оценок и выводов не сделал. Он вообще не оценивал Софью Васильевну, принимая ее, как самую замечательную и необыкновенную женщину на свете. Она была не только замечательной любовницей, но и прекрасной хозяйкой: готовила вкусный борщ, плов, пекла пироги. Вдобавок к этому, когда он уходил, она сама красила рамы, батареи, двери, подтверждая легенду о причинах ежедневных визитов солдата в квартиру номер восемь.

Придя на третий день, Вольф увидел в вазе на столе большой букет роз.

– Откуда это? – удивленно спросил он.

– Правда красивые? – Софья Васильевна, грациозно изогнувшись, понюхала цветы.

– Но откуда они? – повторил Вольф.

– Константин Павлович передал. Давай, давай, раздевайся.

– Какой Константин Павлович?

– Ну, Раскатов! Давай, не трать время зря!

Скинув халат, под которым ничего не было, Софья Васильевна подошла вплотную.

– Комбриг?! А почему он передает тебе цветы?

– Ну откуда я знаю... Хочет – и передает. Иди ко мне...

Она обняла его за шею, подставила губы. Но Вольфа что-то удерживало. «Генеральский букет», – вдруг вспомнил он.

– Подожди... Так он постоянно передает тебе цветы?

– Не постоянно. Иногда. Ну какое это имеет значение?

Четко очерченные губы раскрылись и Вольф жадно припал к ним. Действительно, какое это имеет значение... Интересно только, как терпит такое ревнивец Чучканов, поднявший бучу из-за одной-единственной несчастной розы!

Но все посторонние мысли тут же отошли на второй план. Осталось только нежное Софьино тело – чувствительнейший инструмент с сотнями клавиш, на которых Вольф, как ему показалось, уже научился играть.

На туалетном столике рядом с кроватью будто невзначай лежал тюбик крема.

– Это им я мажу ножки, – прошептала Софья, переворачиваясь на живот. – Можно еще что-нибудь смазать...

Рука Вольфа скользнула между белыми ягодицами, нащупала плотно сжатый кружок. Сейчас ему показалось, что он немного расслаблен.

–Давай сюда... Хочешь?

Инициатива, как всегда, исходила от него.

– Только если не больно... Будь осторожен...

Он был осторожен, и все вышло отлично. Софья кричала во весь голос и до крови расцарапала ему руку.

Время летело быстро. Находясь в квартире номер восемь, Вольф забывал обо всем. Служба, бригада, прыжки, предстоящая инспекторская – все таяло без следа, словно самолет, взмывший в раскаленное небо. И ему казалось, что счастье будет длиться вечно.

– Завтра вечером прилетает Николай Павлович, – огорошила его Софья, когда они прощались. – Днем я еще успею накормить тебя настоящим украинским борщом, но потом вольная жизнь закончится, придется что-нибудь придумывать...

Что можно придумать в условиях постоянной скученности военного городка и сотен пар скучающих глаз, Володя не представлял. Настроение у него резко упало. И недаром. Оказалось, что их вольная жизнь уже закончилась.



Следующий день складывался неудачно с самого утра. На тропе разведчика Лисенков упал с высотного перехода прямо в огонь, и, хотя комбезы пропитывались противопожарной жидкостью, левая штанина обуглилась, и Пашка сильно обжег ногу. Потом проходили траншею, рубя лопатками соломенные чучела на длинных палках. Чучелами управляли Шмель и Киря, оба норовили ударить Вольфа и Серегина по голове. Раньше по отношению к ним «старики» такого не позволяли.

Вернувшись после занятий в роту, Вольф обнаружил, что его постель перевернута и содержимое тумбочки беспорядочно брошено на матрац.

– Ничего себе, – присвистнул Серж. – Такого еще у нас не было!

– В чем дело? – Вольф подлетел к дневальному. Тот развел руками, опасливо огляделся.

– Пришел Семенов с помощником, тут все перевернули, в каптерке твою сумку обшмонали...

В казарму зашел лейтенант Деревянко. Лицо его было хмурым.

– Волков, вас вызывает майор Семенов. Сразу после обеда.

Взводный смотрел в сторону и говорил казенно-официальным тоном. Никогда раньше он так себя не вел.

– Но я должен закончить ремонт в квартире Чучканова...

– Ты что, не понял, куда тебя вызывают? – закричал Деревянко. Видно, он был сильно напуган. – В особый отдел! Совсем распустились, распиздяи, до ручки дошли! А я за вас свою жопу подставлять должен!

Лейтенант взял себя в руки.

– Рядовой Волков, в четырнадцать тридцать явиться к майору Семенову!

– Есть! – нехотя ответил Вольф.

– Рядовой Серегин, отправитесь на квартиру полковника Чучканова и выполните необходимые работы!

– Есть! – в голосе Сержа было куда больше энтузиазма.

Особый отдел располагался в двухэтажном кирпичном здании, расположенном особняком между оранжереей и котельной. Высокая труба торчала совсем рядом, и когда по банным дням из нее шел дым, остряки шутили, что это особисты сжигают расстрелянных за провинности солдат. Но когда Вольф оказался внутри здания, ему стало не до шуток.

– Тебе зачем Родина автомат дала? – зловеще спросил Семенов. Сейчас от показного добродушия особиста не осталось и следа. Сидящий за приставным столиком лейтенант Половинко тоже был предельно строг и официален, направленная в чистый лист бумаги ручка казалась грозным оружием, нацеленным в сердце рядового Вольфа.

«Неужели автомат пропал? – подумал Вольф. – Куда он мог деться? Сами спрятали, чтоб меня подставить...» У него зашумело в висках. Против такой провокации солдат беззащитен, кому что докажешь...

– Тебе для чего секретное оружие доверили? – повторил майор. – Не хотели, сомневались, я за тебя поручился... И вот благодарность!

– Я сдал автомат, товарищ майор, – хрипло сказал Вольф. – Поставил в пирамиду. Там он и должен стоять.

– Автомат-то ты сдал, а патроны оставил! Семенов ударил по столу так, что чернильница-непроливайка подскочила, перевернулась и покатилась по зеленому сукну. Цепкая рука подхватила ее на краю стола.

– Патроны тоже секретные, враг за них больших денег не пожалеет! Знаешь, как американцы за нашими секретами охотятся?

У Вольфа подогнулись ноги. Похоже, что сейчас он действительно вляпался в историю, причем наихудшую из всех возможных. Всю жизнь предостерегая его от неприятностей, отец и подумать не мог, что он вляпается в историю со шпионажем. Дурак, зачем он их взял!

Лейтенант заполнил «шапку» для будущих показаний вражеского пособника.

– Ладно, – Семенов налил воды из графина, залпом выпил стакан и мясистой ладонью вытер багровое лицо. – Нервы... Я же знаю, что ты не шпион, не диверсант. По глупости взял, не подумал. Дурак, конечно. Вот я и разозлился. Такая вот штука получается.

Он достал большой клетчатый платок и аккуратно протер глаза.

– Ты, сынок, на меня не сердись. Сейчас пойдем, отдашь нам все три штучки – и дело с концом. Договорились?

Вольф с трудом сдержал вздох облегчения. «Слава богу, пронесло! Легко отделался! Теперь будет наука на всю жизнь... Все-таки Семенов человек!» Он испытывал к майору искреннюю благодарность.

«Договорились», – уже почти сказал он, но перехватил взгляд лейтенанта – острый и настороженный, взгляд гончей, почуявшей затаившуюся дичь. Это была ловушка. Согласие подтверждало вину и являлось приговором.

Майор возился с платком, и эта возня была нарочитой, чтобы не прорвался в жесте, позе или взгляде охотничий азарт. А молодой опер таких тонкостей не знал и выдал себя с головой.

«Колоться никогда нельзя, – вспомнил Вольф слова Филькова. – Кто колется – себе только хуже делает. Хотя думает, что ему лучше будет».

– Патроны я тоже сдал, товарищ майор. Когда автомат сдавал, то и патроны вместе с ним. Конечно, те, что остались. А те, что расстрелял, их действительно не сдал. Мы ведь на учениях боевыми стреляли. Можно пробоины в мишенях посчитать...

– Ты что, меня идиотом считаешь? – рявкнул Семенов. – Ты у меня ячейки на решетках считать будешь! Совсем распустились! Шмелев анашу курит, но он хоть службу заканчивает! А ты, салага, патроны тыришь, сержантов избиваешь, к командирской жене клинья подбиваешь! Я такого и не упомню, ты всех перещеголял!

И тут Вольф понял, что его «берут на пушку». Чувак стуканул – и все. У Семенова никаких доказательств нет, и если он ни в чем не признается, то лист лейтенанта Половинко так и останется незаполненным.

– Извините, товарищ майор, у меня никакой анаши нет, клиньев никаких тоже нет, и патронов никаких... И ничью жену я не избивал...

Лейтенант едва заметно улыбнулся.

– Значит, по-хорошему не хочешь? Дурку гонишь? – откровенно враждебно спросил Семенов. – Ладно! Где патроны?

– В оружейке, в пирамиде...

– Хватит под дурака косить! Чего ты к жене Чучканова каждый день лазил?

– Старшина Рогаль послал зарплату полковника отнести. А она попросила окна покрасить, раковину прочистить, бачок починить. Сегодня Серегина направили доделать кое-что...

Серж не ходил на обед, наверное, сразу побежал в восьмую квартиру. Вот небось удивился, когда Софья его отправила! То была работа, то нет работы... Наверное, будет расспрашивать. Надо что-то правдоподобное придумать...

При воспоминании о Софье настроение у Вольфа улучшилось, он ощутил прилив сил.

– Я ни в чем не виноват, товарищ майор. Если вы насчет фамилии сомневаетесь, так тут все официально, спросите у товарища замполита...

Семенов прессовал его четыре часа – пугал и уговаривал, сулил золотые горы и грозил тюрьмой, и снова пугал и опять уговаривал...

– Ладно, – напоследок сказал особист. – Доложу полковнику Чучканову, он решит, что с тобой делать. Но скорей всего, после инспекторской пойдешь ты, друг ситный, под трибунал. А пока иди, гуляй...

Вольф с облегчением выскочил на улицу. Может, еще успеет к Софье? Надо вначале найти Сержа, прояснить обстановку...

В роте Серегина не было.

– Его же Деревянко на квартиру Чучканова отправил, – напомнил дневальный. – При тебе. Забыл, что ли?

У Вольфа отвисла челюсть.

– Так он что... Не возвращался?

– Да рано еще, – дневальный пожал плечами – Они все норовят нагрузить, как ишака. То сделай, это сделай... Сам знаешь!

«Черт! Что же он там делает столько времени?»

Настроение вмиг испортилось, и сразу навалились все проблемы, про которые он забыл, выйдя за порог особого отдела.

Семенов знает про три патрона. А Чувак видел только один. К тому же, если бы старший сержант заговорил, то он бы уже сидел на «губе» – побои красноречиво подтверждают слова замкомвзвода... Но по части гуляет слух, что Чувак упал в подвал... К тому же он лежит в санчасти, и если бы к нему приходил Семенов, об этом бы уже все узнали. Нет, это не Чувак! Стоп! Про три патрона он говорил Сержу! Неужели?! Не может быть! А что он делает у Софьи? Но при чем одно к другому...

– Эй, Волк, ты что – анаши обкурился? – недобро скалил зубы Шмель. Правая скула у него заметно припухла, вокруг глаза расползалась синева. – Иди, поправь подушку на койке!

Раньше он его не дрессировал. Других – да: Лисенкова, Пяткина, Сидорука... Почти всех, кроме него и Серегина. А сейчас злоба на Сержа изменила отношение к обоим...

Подушка действительно лежала плоско и немного криво. Вольф поднял ее и, едва сдержав крик, отпрянул в сторону: на белой простыне извивалась змея.

– Ядовитая, укусит! – крикнул за спиной Шмель. И, не выдержав, захохотал обычным своим глумливым смелом. Рядом с ним неизвестно откуда появились Киря, Дрын и Картоха – они тоже посмеивались, недобро и с издевкой. На кулаке Дрына был намотан ремень. Сзади к этой четверке мрачно подходили еще четыре «старика».

Вольф снова переключился на змею. Песчаная гадюка. Весной они особенно ядовиты. Но движения гадины явно чем-то ограничены – скорей всего она в полиэтиленовом пакете. Значит, реальной опасности не представляет. А вот те, другие...

Восемь «стариков» перегородили проход. Это не уличные хулиганы, у которых, кроме наглости и самомнения, ничего за душой нет, не приблатненная шпана, не новобранцы одного призыва. Каждый из них прослужил почти два года и прошел полную подготовку. По нормативам Генштаба разведчик спецназа в рукопашном бою побеждает трех солдат противника. Трех обычных пехотинцев. Но при столкновении с бойцами спецподразделений: «зелеными беретами», английскими сасовцами, парашютистами иностранного легиона и другими коммандос всех мастей, – арифметика другая: один против одного.

Нормативы штабов армий НАТО исходят из такого же соотношения, потому отчаянный головорез-рейнджер или не знающий преград «морской котик» мог противостоять Шмелю, или Кире, или Картохе, мог победить, а мог проиграть, но только один на один. Вольф прослужил полгода, отчаянность и боксерские навыки могли компенсировать остальные полтора. Но все равно – против восьмерых у него не было никаких шансов.

– Иди сюда, салага! – грубо приказал Шмель. – Вы с дружком потому такие борзые, что «стариковскую» присягу не приняли. Сейчас мы это исправим...

«Старые» правильно все рассчитали: подловить их по одному. Но что делает Серж столько времени у Софьи?

Картоха рассмеялся. Дрын выразительно покрутил ремнем.

Какие удивительные у Софьи ноги... Чище и мягче, чем руки у других женщин...

– Становись на колени и на коленях ползи! – взвинченно крикнул Енот, ощеривая редкие зубы.

Гадюка была не очень активной – видно, помяли, когда ловили. Преодолевая брезгливость, Вольф сквозь скользкий пластик ухватил ее за шею, осторожно развернул пакет и намертво зажал наполненное черной ненавистью и смертельным ядом существо чуть пониже головы. Жесткое кольцо из большого и указательного пальцев сжимало холодное упругое тело, как боевой нож при прямом хвате. Но вместо клинка из кулака торчала отвратительная голова со злыми беспощадными глазами и приоткрытым щелеобразным ртом, то и дело выстреливающим в невидимую мишень длинный раздвоенный язык. Бешено забился серый, чернеющий к острому концу хвост, и Вольф поспешно перехватил его другой рукой: стоило гадине найти опору – и она вмиг вырвет голову и нанесет смертельный удар.

– Чо ты делаешь? – тоном ниже спросил Енот. – Гля, чо он делает?..

Осторожно повернувшись, Вольф медленно пошел к выходу. Неосведомленному зрителю могло показаться, что он растягивает перед собой обычный атрибут разведчика – нейлоновый шнур, которым можно защищаться от ударов, делать захваты, связывать или душить врага. Только этот шнур бился, выгибался волнами и неистово рвался из рук.

«Старики» по-прежнему перегораживали проход, но по мере приближения Вольфа боевой пыл их явно угасал.

– Кончай, убери змею! – напряженно сказал Шмель и попятился.

Вольф подошел вплотную.

– Убери, хуже будет! – выругался Киря. – Ну-ка, Дрын, дай ремень...

Вольф поднял руки на уровень лица, по-звериному оскалился и вдруг, неожиданно для всех, а может, и для самого себя, впился зубами в темно-серое туловище. Чешуйчатая кожа упруго пружинила, но мощные челюсти сомкнулись, словно кусачки для колючей проволоки, тепловатыми струйками брызнула кровь, и острые зубы выхватили кусок змеиного бока.

– Тьфу! – мотнув головой, Вольф плюнул. Черный сгусток гадючей крови разбрызгался уродливыми кляксами на голой груди Кири, а сочащийся серо-черный шматок шлепнулся Шмелю в лицо, испачкав щеку. Тело гадюки конвульсивно забилось, острый хвост вырвался из вспотевшей ладони, и, чтобы не дать ему найти опору, Вольф принялся отчаянно размахивать рукой.

Отвратительный хлыст, извиваясь в воздухе, мотался из стороны в сторону, задев по шее Шмеля и хлестко перетянув Дрына поперек лица. Это стало последней каплей, переполнившей чашу.

С нечленораздельным криком Дрын, чуть не сбив с ног Картоху, бросился назад, отчаянно матерясь, рванулись к двери Шмель и Киря, за ними в панике побежали остальные.

Размахивающий гадюкой Вольф вышел следом, с силой шмякнул извивающееся тело о бетонную дорожку и растоптал подкованными каблуками тяжелых десантных сапог. Потом неподвижно замер. Бледное лицо его напряженно застыло, глаза остекленели, от краешков губ текла по подбородку черная змеиная кровь.

В отдалении Киря, обдирая кожу, нервозно тер песком грудь, но черные брызги не стирались. Вокруг ошарашенно стояли другие «старики», с ужасом глядя на Вольфа, как будто он сам у них на глазах превратился в змею. Внезапно Шмель издал утробный звук и, прижимая к лицу ладонь, прыгнул в кусты.

Вольф находился в каком-то ступоре. Он лихорадочно втягивал в грудь свежий воздух, но легкие никак не могли насытиться, сердце билось так, что готово было разорваться, пульсирующая в висках кровь распирала череп, все тело била крупная дрожь.

– Ты что, Волков? Что с тобой? – как сквозь вату донесся голос старшины. Заскорузлая ладонь помахала перед остекленевшими глазами.

– Эй, да ты в отключке... А ну пошли!

В своей каптерке Рогаль достал початую бутылку водки, плеснул в стакан, но Вольф молча покачал головой. Он чувствовал, что стоит разомкнуть плотно сжатые зубы, как во рту появится ощущение чешуйчатого бока и его вывернет наизнанку.

Старшина пошарил в столе и нашел шприц-тюбик «Антистресс», который вместе с «Обезболивателем» и стимулятором «Озверин» входили в комплект разведчика, чтобы тот мог в любой ситуации выполнить поставленную задачу до конца и только потом потерять сознание или умереть.

Тонкая игла легко кольнула в плечо, и тут же от нее разбежалось в стороны блаженное тепло, несущее покой и расслабление. Тело перестало дрожать, легкие наконец наполнились живительным кислородом, пульс пришел в норму.

Вольф глубоко вздохнул и окончательно пришел в себя.

– Хоть рот водкой прополощи, – посоветовал Рогаль. – Да лицо оботри. Чего это все сразу на тебя ополчились? И Семенов и ребята?

– Не знаю, – ответил Вольф и взял стакан.

Старшина вздохнул и отхлебнул прямо из горлышка.

– Видать, провинился. Или хотят сделать из тебя виноватого... Ладно, давай на ужин, все уже пошли. Опоздаешь – ничего не останется.

Действительно, возле казармы никого не было. Раздавленная змея валялась на прежнем месте и еще шевелилась. Ее вид не произвел на Вольфа никакого впечатления, как будто все, связанное с гадюкой, происходило не с ним, а с кем-то другим. Только вспомнилось предостережение майора Шарова: «Отрубленная голова живет десять часов и все это время способна укусить...»

Есть не хотелось, но Вольф все же побрел в столовую. Солдатская мудрость проста: есть возможность – хавай потом никто не накормит.

Когда он появился, разговоры за столом смолкли. Пяткин и Иванников подвинулись, давая ему возможность сесть, причем сделали это как-то нервозно, оставив между собой и им необычно большие промежутки. Масло, хлеб ячменная каша, чай... Каша подгорела, и Вольф ел ее с принуждением. Но участвовавшим в конфликте «старикам» его появление начисто отбило аппетит: Киря и Шмель поспешно вскочили из-за соседнего стола и, подавляя рвотные спазмы, поспешили к выходу. Место Сержа пустовало. Это, как ни странно, немного успокоило его: сейчас тот никак не мог находиться у Софьи Васильевны: самолет приземлился полчаса назад, и сейчас Чучканов уже дома. Значит, Серж мог все это время болтаться в любом месте, куда обычно направляются самовольщики: в поселке, подсобном хозяйстве, чайхане возле базарчика...

Но когда он вышел на улицу, оказалось, что Серж сидит на скамейке рядом со столовой.

– Чего не заходишь? Сытый, что ли? – ревниво спросил Вольф, по-новому вглядываясь в лицо приятеля. Гладкая кожа, правильные черты лица, мужественный широкий подбородок с едва заметной ямочкой... Он должен нравиться женщинам.

– Я тебя ищу уже целых полдня!

Товарищ равнодушно пожал плечами.

– Пока окна докрасил, потом плитку в ванной приклеил...

Вранье. Плитка была в полном порядке, да и окна все выкрашены в два слоя.

– Дай закурить,

Вольф отвернулся, задержал дыхание и сильно потер переносицу. На несколько секунд это повышает остроту обоняния.

– Закурить?! – Серж явно удивился, но полез за сигаретами. – Небось от нервов? Я слышал, ты с этими козлами разобрался... А правда, что пришлось гадюке голову откусить?

Потянувшись к пачке, Вольф приблизил лицо к Серегину и медленно, как учили, втянул воздух. Пахло чисто вымытым телом, борщом и спиртным. Возможно, трехзвездочным армянским коньяком. И руки пахнут мылом. Ни одной молекулы краски в запахах Сержа не присутствовало. Он действительно врал.

– Разобрался. Вдвоем это было бы проще. Тем более Шмель из-за тебя ко мне вяжется...

Вроде обычный разговор – ни к чему не обязывающий треп... Но это только видимость. Между ними возникло напряжение, будто электрическое поле сгущалось перед грозой. Очевидно, это чувствовалось на расстоянии – выходящие из столовой солдаты собирались группами, болтали, курили, но все держались в стороне, желающих присесть рядом не находилось.

Вольф зажал сигарету в зубах, но зажигать не стал.

– Из-за меня он привязался не к тебе, а ко мне, – холодно ответил Серж. – Я ему рога и обломал.

– Из-за тебя! Пока ты там борщ трескал... В голосе Вольфа проскакивали недоброжелательные нотки, и Серегин это почувствовал.

– Но ведь это был не твой борщ! – еще холоднее сказал он. – Если ты в пустыне нашел родник и напился, это не значит, что другие должны проходить мимо!

– Что ты имеешь в виду?! – откровенно враждебно спросил Вольф. В напряженной атмосфере с треском промочили первые искры.

– Только борщ. Что же еще?

– А патроны?

– Какие патроны?

– Автоматные. Три штуки. Только тебе я говорил сколько их! И Семенов знает, что их именно три! Откуда он это знает?

Напряжение росло, угрожающе трещали разряды ненависти, до грома и молний оставалось совсем немного. Обвинение в стукачестве – вещь серьезная, после него чаще всего вспыхивает драка. Вольф напрягся и отодвинулся, чтобы было место для замаха.

Но Серж отреагировал на удивление вяло.

– Мало ли откуда... Кто-то мог видеть, как ты их брал. Или как ты их прятал... Это скорей всего. Потом достал и посчитал.

– Зачем же Семенов меня колол, где патроны, если их нашли? Зачем время тратил? Зачем, объясни!

– Да очень просто... Если ты место показал, то все – потом не отопрешься!

Действительно... Пыл Вольфа стал было угасать. Но, кроме патронов, существовали на свете давно покрашенные окна и совершенно целая плитка... Существовала ложь и попранные законы товарищества. Лгун и предатель сидел справа – левый кулак Вольфа налился привычной свинцовой тяжестью, мозг безошибочно выстроил круговую траекторию, упирающуюся в ямочку на широком подбородке.

– Складно говоришь... Только откуда ты все эти особистские штучки знаешь?

– Да пошел ты на хер. – Левый глаз у Сержа прищурился, и уголок рта чуть приподнялся, как перед прохождением штурмовой полосы или жесткой рукопашкой. – Что ты меня допрашиваешь? Я тебе что-то должен?

«Должен, сука!» – Кулак дернулся, но, как подорванная на старте ракета, не вышел на боевую траекторию, а бессильно уткнулся в колено Вольфа.

– Взвод, становись! – скомандовал Деревянко.

Но остановила Вольфа не команда. Он вдруг отчетливо вспомнил, как поспешно сбрасывал сапоги и штаны в восьмой квартире, как из бокового кармана выпали и рассыпались на ковре все три патрона – узкие, вытянутые, с хищными остроконечными пулями... Софья их видела, но ничего не спросила, она вообще не вникала в то, что ее непосредственно не касалось. Неужели...

Остаток вечера он ходил, как оглушенный. Механически мылся и чистил зубы, механически переставлял ноги на вечерней прогулке и заведенной шарманкой орал трагическую песню про обреченный десант.

Пусть даже команду отдали в азарте — 

Сильней дипломатии ядерный страх. 

А мы – острие синей стрелки на карте, 

Что нарисовали в далеких штабах. 

Мы первые жертвы допущенной спешки 

И задним числом перемены ролей. 

В военной стратегии мы только пешки, 

Хотя и умеем взрывать королей! 

И у генералов бывают помарки: 

Вдруг синюю стрелку резинкой сотрут... 

Но мы уже прыгнули, жизни – на карте, 

А сданные карты назад не берут... 

После отбоя Сидорук с нечеловеческим воплем выскочил из постели – под одеялом лежала растоптанная змея. Шмель бился на своей койке и истерически хохотал, пока у него не началась икота. Больше в казарме никто не смеялся.

– Мудак! – в сердцах выругался Вольф.

Серегин молча лежал на своем месте, отвернувшись – ниточка дружбы между ними оборвалась, и прикрывать друг друга от возможного нападения «стариков» они не могли. Бодрствовать всю ночь после тяжелого дня невозможно... Будь что будет! Вольф провалился в тяжелый дурной сон, и на этот раз ему действительно снились кошмары.

– Говорят, почти сто процентов, что приедет Грибачев, – докладывал Чучканов комбригу главную министерскую новость. – Значит, и Бахрушин, и Рыбаков, и Латынин, и все остальные...

– Подтверждается! – Раскатов тяжело опустил короткопалую ладонь на полированную столешницу письменного стола. Бумаг на столе не было – комбриг осуществлял общее руководство, переложив конкретику на заместителей. Чучканов являлся его правой рукой.

– Меня давно информировали... А ты знаешь, что он не просто секретарь ЦК? Он самый молодой и перспективный, его прочат на место Генерального...

Комбриг не говорил, а вещал, он очень любил проявлять осведомленность, учить, читать нравоучения и требовал, чтобы его слушали внимательно и выполняли все беспрекословно. Это был высокий крупнотелый мужчина с большой головой и грубыми чертами лица. Густые черные волосы, зачесанные на пробор, вытарчивали жестким козырьком над высоким покатым лбом. Только большой рот и пухлые змеящиеся губы портили мужественность облика: они могли принадлежать картежнику, сутенеру или гомосексуалисту, но никак не спецназовцу.

Впрочем, Раскатов пришел «на бригаду» из министерства, паркета за его спиной было куда больше, чем непроходимых болот и диких лесных троп, а о спецназовском прошлом в биографии можно было узнать только из его собственных весьма туманных рассказов. Разведчик немногословен и умеет в любой ситуации выделить самое важное – будь это опасность или возможность ее избежать. А комбриг сейчас пропустил мимо ушей главное...

Раз в часть собирается секретарь ЦК – значит, в его свиту войдут и министр обороны, и начальник Генштаба, и начальник ГРУ, и десяток начальников рангом поменьше... Уровень контроля резко повышается: ожидалось, что руководить инспектированием будет замначштаба главка спецназа полковник Бураков. И в этом случае от выводов комиссии зависело очень многое, но между проверкой и принятием командных решений должно было пройти несколько дней, а то и неделя – можно попытаться сгладить неприятные впечатления, как-то оправдаться, смягчить готовящийся приказ...

Но когда инспектируют маршалы и генералы армии, то все происходит немедленно: можно тут же, на месте, получить награду, внеочередное звание, перспективную должность или, наоборот, – потерять все и вылететь без пенсии на гражданку, как вылетает из теплой и сытой кухни нашкодивший кот, попавшийся хозяйке под горячую руку. Только коту проще – хозяйка остынет и позовет обратно, а разжалованные командиры никому не нужны, и их никуда не зовут...

– С ним Бахрушин приедет и все остальные, – деликатно повторил Чучканов. – Могут таких дров наломать!

– Так ты все проверь, как следует! – вскинулся Раскатов. – Кто отвечает за боевую подготовку? Вот и давай! Там эти... Трынин и второй... Жаловались, что «Дождь» из-за неправильного применения сильно рассеивается. Разберись, может, подкрутить надо, подрегулировать, прицелы выставить!

Остряки в штабе бригады шутили, что если комдив захочет трахнуть бабу, то он поручит это Чучканову. И со смехом добавляли, что тот, в свою очередь, перепоручит задание Шарову. И действительно, в боевой работе разведчика майор был самым компетентным – все приказы по боевой подготовке готовились им, ухудшались и оглуплялись Чучкановым, после чего подписывались Раскатовым.

– Корректировщиков пошлем, все будет нормально! – деловито сказал Чучканов, и комбриг удовлетворенно кивнул. Частности его, как всегда, не интересовали.

– И еще...

Выпятив нижнюю губу. Раскатов осмотрел присыпанный перхотью мундир и недовольно отряхнулся.

– Грибачев требует борьбы с недостатками. Если все хорошо, кругом тишь да гладь, считает – очковтирательство! Правильно считает, между прочим... Так что надо показать недостатки и борьбу с ними. Подготовьте с Семеновым дело на какого-нибудь разгильдяя... Небось есть такие, что под трибунал просятся?

Чучканов кивнул.

– Помните немца, мы ему фамилию поменяли? Волков... Как волка ни корми... Сержанту зубы выбил, запугал, тот сказал – с лестницы упал...

– Мелковато... – с сомнением сказал генерал. – Вот Семенов докладывал про сержанта Шмелева – анашу курит, над солдатами издевается, бьет, панические слухи распускает, подрывает боевой дух. Это поопасней... И политически выигрышней: сержант, как ни крути, – младший командир!

Замкомбрига кивнул:

– Можно двоих оформить.

Раскатов нахмурился и покачал головой:

– Это уже будет перебор. Слишком хорошо – тоже плохо. Скажут – никакой дисциплины в бригаде, сплошное разложение. Единичный случай – это одно, а ряд фактов – совсем другое!

– Этот Волков, он еще патроны автоматные украл. Пока, правда, прямых доказательств нет, но Семенов подработает...

– Патроны – это серьезно... Видишь, Чучканов, что у тебя творится? А ты в Академию Генштаба просишься, генералом хочешь быть... До генерала надо шагать и шагать, прыгать и прыгать, пока ноги до колен не сотрутся!

Это входило в манеру комбрига – унижать замов, чтобы знали свой шесток и не заглядывались на местечко повыше. А в отношения между ним и Чучкановым вплеталась еще одна саднящая нотка, которая в разговорах не затрагивалась, но всегда незримо присутствовала, добавляя напряжения и нервозности.

– А ты в позу становишься насчет цветов! Я без всякой задней мысли учительнице нашей школы хочу приятное сделать, а ты гримасы корчишь!

– Это не имеет отношения к службе! – набычился полковник. Лицо его покрылось красными пятнами, и взгляд стал тяжелым и угрожающим. Впрочем, он быстро отвел его в сторону.

– Ладно, иди готовься к проверке! По результатам посмотрим – в академию тебе ехать или еще куда...

Вернувшись в свой кабинет, Чучканов промокнул вспотевшее лицо, из шкафа с обмундированием достал походную флягу разведчика, отвинтил пятидесятиграммовый колпачок, наполнил его светло-янтарной жидкостью и быстро выпил. Повторив процедуру четыре раза подряд, он обрел утраченное равновесие и, подняв трубку селекторной связи, соединился с Шаровым.

– «Дождь» будем наводить корректировщиком.

– А кто пойдет? – после паузы спросил майор. – Дело-то рисковое... Очень рисковое!

– Твой крестник – Волков из второго взвода первой роты. Ты же его привез сюда! А он таких дров наломал... После учений под трибунал загремит!

– Это лучше, чем под «Дождь», – произнес Шаров. – Трибунал в дисбат отправляет, а «Дождь» – на тот свет.

– Ничего, окопается, пересидит, – Чучканов раздраженно повысил голос. И рявкнул: – Ты меня понял?!

– Так точно! – отозвался майор Шаров. Закончив разговор, Чучканов позвонил Семенову.

– Прижмите Чувака, пусть даст официальные показания на Вольфа. И раскрутите факт кражи патронов. Эта дело – показатель нашей с вами работы по борьбе с нарушениями законности!

Потом подошел к окну и долго смотрел на территорию военного городка. Лицо его раскраснелось и покрылось каплями пота – не то от пережитого унижения, не то от выпитого коньяка.

– Что ж ты, гад, Элеоноре, Вере или своей корове букеты не передаешь... Ничего, придет время, расквитаемся! – тихо процедил полковник сквозь стиснутые зубы. Ни имени, ни фамилии он при этом не назвал. Если бы даже кабинет прослушивался, определить адресата угрозы особистам бы не удалось.

Глава 3.

Жизни на карте

– Давай... Давай... Быстрее... Ой! Ой-ой!! Ой-ой-ой!!!

Нагнувшись, Вольф рукой накрыл приоткрытый кусающийся рот.

– Тише, сейчас сюда весь городок сбежится...

– У, у, уэ – теперь стоны звучали приглушенно, влажный горячий язык лизал середину ладони – ранее неизвестная ласка вызвала острый прилив приятного возбуждения, оно пробежало по нервам, как огонь по бикфордову шнуру – взрыв! Вольф тоже застонал, тяжело шагнул назад, с трудом перевел дух... Ноги дрожали, как после затяжного прыжка. Но ощущения в душе были совсем другими.

Все переживания последних дней исчезли без следа, он находился в сказочном хрустальном чертоге счастья и мог силой волшебства устроить все в мире так, как хотел. В темноте матово белели крупные Софьины ягодицы и слегка раздвинутые ноги, перечеркнутые на уровне колен растянутыми черными трусиками. Сквозь необыкновенную тишину сказки доносилось ее тяжелое неровное дыхание.

– Я чуть не умерла...

Софья выпрямилась, извиваясь, втиснулась в узкие трусики, одернула полы халата. Постепенно она приходила в себя.

– Ты совсем с ума сошел! А если бы записку поднял Николай Павлович?

– Он знает про меня?

– Что ты работал у нас? Конечно! Я же звонила взводному. И потом – все покрашено, целый ремонт...

– И как?

– Абсолютно нормально... Что тут такого? Солдаты всегда работают у офицеров.

– А про Серегина знает?

– Нет. Он же был один раз...

– И что делал?

– Ничего. Что он мог делать?

– Так и смотрел на тебя целый день?

– Ох, не цепляйся к оговоркам! Там несколько плиток отвалились под раковиной и окно в спальне надо было перекрасить, вот я его и загрузила. Потом, естественно, покормила обедом

– А Семенова ты давно видела?

– При чем здесь Семенов? – удивилась Софья. Я с ним сто лет не встречалась!

Хотя это были только слова, Вольф им поверил. Наверное, потому, что хотел верить. Все стало на свои места. У него словно гора с плеч свалилась.

– Твой Николай Павлович относится ко мне совсем не «нормально». Завтра он посылает меня корректировать «Дождь» – это почти верная смерть. А если пронесет, то после учений мне светит дисбат – дело уже готово...

– Ой, я в этом ничего не понимаю! – Софья Васильевна пересыпала содержимое мусорного ведра в бумажный мешок из-под пакетов НАЗа. [21] – Ты просто мрачно настроен. Но уверяю, Николай Павлович не может желать тебе зла. Все обойдется, увидишь. Ну, я побежала. Ни пуха!

Она подставила для поцелуя гладкую душистую щеку и быстро пошла вниз по лестнице, размахивая опустевшим пластиковым ведром. Вольф смотрел вслед до тех пор, пока она не скрылась из виду.

И сразу же сказка исчезла. Растаял хрустальный чертог, пропало ощущение радости и счастья. Вольф стоял на втором этаже загаженной стройки, среди тлена и запустения. Где-то визгливо переругивались две женщины. Пахло мочой, ржавчиной и еще чем-то неприятным. С уходом Софьи ничего приятного в жизни не оставалось...

Вольф поднял бумажный мешок и направился к выходу. Огороженная площадка с мусорными контейнерами находилась в отдалении, у самого забора части. Те пятнадцать минут, которые требовались Софье, чтобы вынести мусор, она провела с ним. И сейчас, как ни в чем не бывало, вернулась к строгому супругу. Который не может желать ему зла.

– Твоя задача подать три красные ракеты, – инструктировал Вольфа майор Шаров. – Первую – для ориентировки, когда покажутся самолеты, вторую – при приближении на тысячу метров и третью – при их подходе к рубежу сброса. Потом ложись на дно окопа, пережидай «Дождь» и со своим взводом иди в атаку...

– Что толку ложиться на дно?! Он же сверху сыпет!

– Ну... Накрой окопчик чем-нибудь... У тебя часа два будет – перекроешь подручными материалами, сверху забросаешь землей, только утрамбуй поплотнее...

Майор Шаров смотрел в сторону. Кинжальные очереди пулеметного огня пронизывают пять метров песка или мягкой земли. Для надежной защиты Вольфу пришлось бы насыпать целый скифский курган. В одиночку, без техники это невозможно. Шаров предлагал Чучканову оборудовать настоящий блиндаж – три наката бревен, пара стальных листов, толстый слой грунта. Для саперного отделения – полдня работы. Но полковник воспротивился.

– В боевых условиях никто блиндажей не копает! Там все наоборот – кругом враг и после подачи сигналов уйти невозможно вообще!

Майор добросовестно пересказал слова замкомбрига Вольфу, ободряюще потрепал по плечу.

– Так что ты в гораздо лучшем положении! К тому же пули не в сплошную идут – отсидишься!

Над мусорными баками тускло светила одинокая лампочка. Повинуясь внезапно нахлынувшему порыву, Вольф вывалил содержимое мешка не в контейнер, а на землю рядом, присел и принялся сноровисто рыться в пожухлой картофельной кожуре, склизлых клейких макаронах, каких-то костях, скомканных бумажках, яичной скорлупе, обрывках бинтов... Никаких отрицательных эмоций не возникало: мусор относится к одной из разновидностей следов и при наблюдении за расположением противника может дать очень полезную информацию, поэтому данное упражнение отрабатывалось многократно.

Что он искал? Презерватив с отпечатками пальцев Сержа? Список любовников Софьи Васильевны или их страстные послания? Копию ее докладной в особый отдел насчет трех автоматных патронов? Он сам не знал. Но ничего предосудительного, подтверждающего недостойные подозрения, бродящие в потаенных закоулках сознания, не обнаружил. Это его обрадовало. Выбрав из мусора ватный шарик со следами помады, Вольф прижал его к губам и засунул в нагрудный карман как талисман.



– На вещевой склад бегом – марш!

Можно и не бежать, личный состав подняли в пять утра, а прыжки в двенадцать, время еще есть, но всеобщая атмосфера нервозного возбуждения действует на ротного и взводных: в конце концов, все шишки свалятся на них.

– Отработайте во всю силу, парни, выкладывайтесь до последнего, – заклинал лейтенант Деревянко. – Отличившиеся поедут в отпуска, многие поедут, до десяти процентов, только не подведите!

Грохоча сапогами, взвод мчится по вымытому с мылом асфальту. Хороший день: тепло, но не жарко, ярко светит солнце, а главное – нет ветра. Бордюры и разметка на плацу ослепительно белеют свежей краской. Даже пожелтевшую траву покрасили из пульверизаторов, и она весело зеленеет, как в Тиходонске в разгаре лета. Покрашено все, что только можно: фасады и передние стены казарм, шлагбаумы, решетки, спортивные сооружения и тренажеры. Нигде ни соринки, ни спички, ни окурка. Незнакомые люди в штатском в сопровождении озабоченных офицеров снуют по расположению бригады, порождая всевозможные слухи и домыслы.

На вещевом складе тоже стоит штатский незнакомец, внимательно наблюдающий, как Вольф надевает жилет-разгрузку с десятками карманов, планшетов, ремней и закрепленным на спине контейнером-рюкзаком, расписывается за противогаз, саперную лопатку, электрический фонарь, ночной бинокль, компас, рацию «Гном», рацион питания в трехслойной упаковке из фольги, комплект НАЗ, набор инструментов разведчика, нож-стропорез, дымовые шашки, аптечку и индивидуальный пакет, как быстро раскладывает все по карманам и карманчикам.

Наконец все уложено, Вольф четко докладывает:

– Рядовой Волков вещевое снаряжение получил!

– Не спеши, тут для тебя еще кое-что есть, – Деревянко дергает подбородком в сторону.

На потертом деревянном столе стоят каска «Сфера» и тяжелый титановый бронежилет четвертого класса защиты.

– Майор Шаров распорядился! – поясняет взводный. Тридцать пар глаз уставились на единственного солдата, удостоившегося комплекта средств индивидуальной защиты. В их взглядах некая отстраненность – так смотрят пассажиры скорого поезда на мужика, скорчившегося под грузом своих проблем у шлагбаума захолустного полустанка.

Рядовой Волков вроде бы один из бойцов взвода, но на самом деле нет: уже проведена линия, отделяющая его от других. Он корректировщик «Дождя», его выбросят первым в десять часов, и, когда приземлятся ребята, – неизвестно, что с ним будет. Перед глазами все время встает лежащий на дне окопа изрешеченный пулями муляж. Возможно, так же будет выглядеть его тело, даже прикрытое каской и титановыми пластинами.

– Рядовой Волков вещевое снаряжение получил! – повторяет он и на непонимающий взгляд лейтенанта объясняет: – Лишние восемнадцать кэгэ, а толку никакого.

И добавляет, но уже про себя: «Пусть они засунут эти железки себе в жопу! Имитируют заботу, суки! Лучше залезу в окоп и выкопаю нору вбок у самого дна. Все-таки полтора метра каменистой земли – может, пронесет...»

– Рядовой Иванников вещевое снаряжение получил! Доклады звучат один за другим, и вскоре Деревянко подает новую команду:

– За парашютами бегом – марш!

Теперь бежать тяжелее: бьет по ногам лопатка, прыгает на боку противогаз, тянет назад рюкзак... А ведь навьючивание далеко не окончено: основной парашют – пятнадцать килограммов, дополнительный – пять, оружие, взрывчатка, боезапас...

На парашютном складе неожиданно обнаружился Чувак. Разбитая губа зажила, желтая припухлость на нижней челюсти едва заметна, но говорит с трудом, будто во рту катаются камешки. Встречаться взглядом с Вольфом он избегает.

Майор Тинякин – помощник Чучканова по ПДП[22] вычеркивает одну графу в журнале выдачи парашютов. Штатский с повадками вынюхивающей след легавой внимательно наблюдает за его действиями.

– Запасные парашюты не получаете в связи с большой загрузкой снаряжением! – объявляет Тинякин.

«На пять кэгэ меньше», – облегченно вздыхает Вольф. Остальные реагируют по-разному – кто довольно кивает, кто озабоченно хмурится. Первые думают только о весе, вторые – о потере аварийного шанса.

Пряхин, Чувак и освобожденный от прыжков Лисенков снимают с длинных полок опечатанные мешки и выносят бойцам.

– Что ты мне дал? – спрашивает у Лисенкова Вольф и показывает выведенную химическим карандашом на брезенте надпись: «Серегин».

– Откуда я знаю, – Пашка прихрамывает на обожженную ногу и заметно морщится. – Он лежал на твоей фамилии. Значит, перепутали!

Сбоку подходит Серж, молча забирает свой мешок и так же молча ставит на пол парашют Вольфа. Он демонстративно не разговаривает с бывшим товарищем. А Вольф испытывает угрызения совести.

– Проверить печати и целостность упаковки! – командует Тинякин и сам проходит вдоль строя, внимательно оглядывая каждый мешок. Штатский стоит в стороне – эта часть процедуры его нисколько не интересует.

– Осмотр закончен, – командует майор. Еще раз он осмотрит мешки на рабочей площадке, потом их вскроют, и он лично проверит каждый парашют.

– На оружейный склад бегом – марш! – кричит Деревянко.

Теперь разведчики бегут, как навьюченные лошади. В оружейке их встречает майор Шаров, рядом с ним строгий штатский – тоже с повадками легавой.

Вольф пристегивает к поясу нож в ножнах с кусачками для проволоки, запихивает в нагрудные планшеты восемь автоматных магазинов, укладывает в подсумки две «Ф-1» и три «РГД-5», предварительно прицепив к специальным шнурам, которые при выхватывании гранаты выдернут кольцо, позволяя метнуть ее одной рукой.

– Боевые? – спрашивает штатский.

Шаров пожимает плечами.

– Конечно.

Тот недовольно хмурится.

Детонаторы, четыре двухсотграммовых и две четырестаграммовых шашки тротила, саперные провода, автомат... Сержант Ткачев выносит отрезок толстой доски – издали кажется, что из нее торчат головки толстых медных гвоздей. Это патроны – если пустых гнезд нет, значит, их ровно девяносто, можно не пересчитывать. Ребята облегченно вздыхают – запас разведчика девятьсот патронов, но, раз не вынесли цинки, значит, соблюдать норму не будут, значит, ноша в десять раз легче.

– Постойте! – штатский делает несколько шагов вперед, вынимает патрон, осматривает. – Тоже боевые?!

– Ну а какие? – снова пожимает плечами Шаров. Вопрос кажется ему глупым. – Это же полномасштабные учения.

– Исключено! – не терпящим возражений тоном говорит штатский. – На сто процентов исключено. На бросок гранаты никто не приблизится, хотя это тоже против правил, а на автоматный выстрел вполне... Тем более они летят сверху – цель как на ладони!

– Вы путаете, товарищ, – кривит губы Шаров. – Это же не американцы, не вражеские захватчики, не террористы. Это лучшее, элитное подразделение наших Вооруженных Сил... И потом, есть план учений! Для его отмены нужен специальный приказ!

– Исключено! – повторил штатский, как отрезал, и достал из-под пиджака невиданно малых размеров рацию. – Приказ сейчас будет.

Тем временем в кабинете Чучканова сценарий инспекторской проверки и так трещал по швам.

– Вы же две недели назад получили план учений, там все расписано, – уныло бубнил полковник, проклиная Раскатова, который вылетел встречать высоких гостей, оставив его расхлебывать любые возникающие проблемы. – Значит, вопрос согласован...

– Откуда мы знали, что такое «Дождь»? – раздраженно наступал худощавый седой человек с пронзительным взглядом. Это был генерал КГБ Никитский – начальник всех штатских из личной охраны Грибачева. – А теперь оказывается, что вы собираетесь сбросить на голову секретарю ЦК пять пулеметов! Да вы с ума сошли!

– Почему на голову? Там почти километр...

– А если подует ветер?! Если кто-то умышленно сбросит их над трибуной?! Вы дадите гарантию, что такого не произойдет и не случится никаких других «накладок»? Стопроцентную гарантию?

Стопроцентных гарантий не бывает. Особенно в таких делах, где на кону стоит твоя собственная голова. Чучканов молчал.

– То-то! Но если бы вы и дали гарантию, мы бы в нее не поверили, – нравоучительно сказал Никитский и, достав из строгого темно-серого пиджака простую шариковую ручку, жирно зачеркнул пункт про сброс «Дождя». – К чертовой матери! И десантирование бронетехники к чертовой матери! Будете экспериментировать без кандидатов в члены Политбюро!

Он вычеркнул еще один пункт.

В это время на поясе генерала мелодично пропела рация. Он вставил в ухо крохотный черный наушник, нажал кнопку миниатюрной гарнитуры.

– Я Первый, Слушаю. Конечно, нет! Правильно сделали. Сейчас он скомандует. Боевые патроны заменить холостыми! – бросил он в пространство, как будто замкомбрига Чучканов стал невидимкой. И, наклонившись к плану учений, продублировал приказ письменно, поставив размашистую подпись. – Я еще не встречался со столь вопиющей безответственностью! Вы понимаете о чьей безопасности идет речь?!

Прозрачные льдинки из-под светлых бровей морозили смятенную душу полковника. Шеф подставил его в очередной раз. И виноватым теперь окажется он...

– Если вдруг где-то обнаружится хоть один боевой патрон – пеняйте на себя! – зловеще сказал Никитский. – Вы меня поняли?

Чучканов встал и замер в стойке «смирно».

– Так точно! – словно загипнотизированный, сказал он и даже хотел щелкнуть каблуками, но располневшие ляжки помешали это сделать.



На деревянной трибуне наблюдательного пункта царила такая же строгая субординация, как в далеких от полупустыни кабинетах власти.

В первом ряду в самом центре стоял Грибачев – в легком летнем костюме, свежей сорочке с умело подобранным галстуком, на голове – испещренная мелкими дырочками элегантная шляпа. В руках он держал тяжелый пятнадцатикратный бинокль, который то и дело подносил к глазам, а потом опускал и, слегка наклонив голову, слушал пояснения стоящего справа маршала Вахрушева. Министр обороны получал нужные сведения от стоящего справа генерала армии Рыбакова, а начальник Генштаба, в свою очередь, – от начальника ГРУ генерал-полковника Латынина, который тоже стоял справа и завершал линию высоких гостей. Маршал и генералы парились в парадных, с длинными колодками наград, мундирах и тяжелых от золотого шитья фуражках.

Справа от Латынина в повседневной форме трудяги-армейца напряженно застыл комбриг Раскатов, его правое плечо подпирал надевший боевой камуфляж полковник Чучканов, а замыкал линию майор Шаров в видавшем виды комбезе разведчика. Последний явно не вписывался в масштаб должностей и званий первого ряда: слева от Грибачева стоял генерал КГБ Никитский, а еще левее – помощник и референт секретаря ЦК, которые в армейской табели о рангах занимали положение между уровнями Латынина и Рыбакова. Но без скромного майора, с трудом втиснувшегося между массивной тушей Чучканова и досками ограждения, Грибачев не получил бы никакой значимой информации.

Максимум, что мог сообщить ему семидесятипятилетний, с лицом, напоминающим печеное яблоко, Бахрушин, это то, что они находятся в полупустыне на учениях, вокруг песок и верблюжья колючка, погода хорошая, небо чистое, солнце яркое и издалека приближаются самолеты. Еще министр мог бы рассказать, что у него ноют суставы ног и обострился геморрой. Но Грибачеву было всего пятьдесят два, и он сам прекрасно видел, что происходит вокруг, а состояние хронических болезней министра обороны его интересовало только с точки зрения оценки способности последнего исполнять свои должностные обязанности, поэтому распространяться о них старичку было не с руки.

Рыбаков и Латынин добавим бы к сказанному немногое: что впереди полигон с моделями стратегически важных объектов условного противника, а приближающихся самолетов три, они относятся к десантной модификации «Ан-12» и каждый несет в себе шестьдесят бойцов специальной разведки.

Раскатов и Чучканов могли уточнить площадь полигона, количество секторов и характер сооруженных в них моделей, а также общую задачу, поставленную перед десантируемыми ротами.

В детали никто из военных начальников обычно не вдавался, более того, считалось, то знать частности им, в общем-то, и ни к чему. Но при докладах высокому руководству впечатление информированности и компетентности создавало именно знание деталей, потому в первом ряду находился майор Шаров, слова которого проходили по все возрастающей должностной цепочке и передавались, в конечном счете, секретарю ЦК КПСС Грибачеву.

Сейчас наступила пауза: все, что нужно, высокому гостю уже рассказали, и он спокойно рассматривал в бинокль полигон и приближающуюся тройку десантных «Анов». Воспользовавшись передышкой, Чучканов повернулся к стоящим за спиной офицерам бригады. Семенов и Селедцов подались вперед, ловя взгляд полковника, но тот кивнул особисту и громко прошептал в мгновенно подставленное, напоминающее раскисший вареник ухо:

– Смотри, чтобы этого немца с его тремя патронами близко к гостям не подпускали! Кто знает, что у него на уме... Даже если не выстрелит, подбросит патрон нам назло... Никитский со всех шкуру спустит!

Майор Семенов внимательно слушал, поросшее волосами ухо чуть подрагивало.

– А еще лучше – арестовать его прямо на полигоне. Пусть сидит до суда, нам спокойней. Да и он разговорчивей будет. А с прокурором я решу.

– Сделаем! – энергично кивнул Семенов. И, подавшись назад, обернулся. Через толпу старших офицеров к нему тут же пробился лейтенант Половинко. Подполковники и полковники расступались, пропуская опера контрразведки.

– Сразу после учений задержи Волкова и отвези на гауптвахту. Чувак уже дал показания, завтра предъявим обвинение, получим санкцию и направим дело в прокуратуру.

– Есть, товарищ майор, – ответил Половинко и с той же легкостью пробился к выходу с трибуны.



Первый и второй взводы летели во второй, средней, машине. Шумоизоляции в десантных самолетах нет, и рев двигателей наполнял гулкое чрево «Ан-12» так, что дребезжали заклепки. Разговаривать в таком грохоте было нельзя, да и настроение бойцов не располагало к разговорам: все сидели молча, погруженные в собственные размышления. Прыжок – всегда испытание. Особенно прыжок с тридцатикилограммовой выкладкой, без запасного парашюта, да еще на глазах инспектирующего высокого начальства.

И только Вольф испытывал радостное возбуждение, как смертник, в последнюю минуту получивший помилование. Он с благодарностью похлопал по нагрудному планшету с магазинами – под ними в кармане лежал клочок ваты с Софьиной помадой. Талисман, который уже начал приносить ему удачу. Поэтому он не боялся ничего. И когда замигала зеленая лампочка и в хвосте дико завыла сирена, открывая грохочущую бездну, разошлись три створки люка, он встал с жесткой скамейки, почти не испытывая обычного мандража.

Деревянко в безмолвном крике раздирал рот, как и положено выпускающему, голосом дублируя сигнал зеленой лампочки. Голоса слышно не было, лишь по артикуляции да по смыслу угадывалась команда «Пошел!».

Согнувшись в пояснице, разведчики гуськом бежали к люку, прижав к груди скрещенные руки и подбородки. Сейчас они ничего не видели, не слышали и не соображали: ослепительный после полумрака десантного отсека зев люка с непреодолимой силой влек их к себе, как пасть удава влечет загипнотизированных кроликов. Сознание отключено, работают только рефлексы, намертво закрепленные навыки и умения. Боевые машины, терминаторы с включившейся глубоко закодированной программой! Не дай бог кому-нибудь упасть под тяжелые рифленые подошвы прыжковых сапог: цепочка парашютистов не остановится и не прервется – затопчут!

Внимание сосредоточено на жизненно важных мелочах, которые сейчас как раз и не мелочи, а самые главные вещи – каждый шаг, постановка ноги, наклон тела, головы, положение рук... Потом пойдет череда звуков, толчков и других признаков нормального открывания парашюта, и только если все пройдет гладко, можно будет немного расслабиться и постепенно прийти в себя. А сейчас всем правит рок, судьба, изменить уже ничего нельзя: распахнутая пасть люка все ближе и ближе... Почти все непроизвольно кричат: стрессовое состояние требует выхода и находит его в напряжении легких и надрыве голосовых связок.

– А-а-а-а!!! – в силу иной тональности этот коллективный крик пробивается сквозь гром двигателей и рев ветра, а может, он передается через кости и напряженно вибрирующий дюралевый пол, или каждый слышит свой собственный вой...

– А-а-а-а!!! – Ноги отрываются от пола – за несколько метров до люка ураганный поток забортного воздуха захватывает наклоненные тела, поднимает и высасывает наружу—в яркость, свежесть и нарастающую тишину.

Самолетный гул удаляется, Вольф летит горизонтально, как снаряд или как птица, сложившая крылья. Но фал срывает чехол стабилизирующего парашютика, полутораметровый зонтик выпрыгивает на свободу, несильно дергает подвесную систему, ставя тело в вертикальное положение. Только сейчас приходит ощущение падения, которое слегка тормозится. Через растянутые до неправдоподобия секунды срабатывает парашютный автомат, отчетливо щелкает двухконусный замок, открывающий ранец. Еще один провал – это пошел купол, он распускается, наполняется воздухом, вытягиваются сложенные змейкой стропы, тело снова падает свободно, его ничто не держит, но вот купол оперся о небесную твердь, стропы натянулись, мощный рывок вверх – ремни подвески впиваются в ноги и грудь. Падение закончено, начинается парение...

Внизу десятки наполненных воздухом куполов, все идут кучно, как пули у хорошего стрелка. Взвод нацелен прямо в третий сектор полигона. В первом и втором секторах уже отстегивают погашенные купола бойцы второй роты. Общая задача – налет на ракетную часть ядерного нападения, задача их подразделения – выведение из строя дивизиона управляемых ракетных снарядов «Першинг». Модель дивизиона построена именно в третьем секторе, на желто-серой земле угадываются под маскировочными сетками тяжелые тягачи, решетчатые фермы пусковых установок и сигарообразные тела ракет.

Выбросили их отлично – и по месту, и скорость сбавили как положено – до трехсот пятидесяти, и по высоте нормально, так редко бывает, видно, летчики ради инспекторской выложились. Лети и радуйся... Но наслаждаться легкостью и свободой некогда – до земли триста метров, минута полета, надо перевести автомат в боевое положение и готовиться к приземлению.

– А-а-а-а!!! – стремительно несется сверху, Вольф поднимает голову и сквозь отверстие в куполе видит падающую черную фигурку, над которой бьется захлестнутый стропами раскрывшийся едва лишь на четверть парашют, фигурка летит прямо на него, первая мысль – уйти, и левый кулак уже натягивает пучок строп, но вторая – подхватить – выдвигается на первый план, и кулак разжимается. Как уйти, он знает, как подхватывать – нет, но сейчас все должно решить Провидение...

Терпящий бедствие разведчик догоняет, на такой скорости столкновение с землей сулит ему верную гибель, но до земли еще далеко, и он рулит на купол Вольфа – единственную призрачную опору и иллюзорную надежду...

Толчок! Надутая потоком воздуха ткань заскрипела и прогнулась. Пряхин учил, что такая ситуация в первую очередь опасна для того, кто сверху: вначале нижний парашют перекрывает верхнему набегающий воздушный поток, он теряет подъемную силу, и оставшийся без поддержки парашютист своим весом гасит нижний купол.

«У двох каюк, – с присущим ему красноречием говорил старшина, – но верхнему хужее...» Тогда это вызывало смех, но сейчас Вольфу было не до веселья.

– Сползай вбок, быстро! – во всю мощь легких заорал он. – Тут я тебя поймаю! Сползай, а то оба гробанемся!

– Блядь, не выходит, я как в яме! – донесся сверху голос Серегина. – Наклони купол! Купол наклони!

Легко сказать! Вольф резко отклонился всем телом влево и изо всех сил потянул правый пучок строп. Желто-серая земля качнулась, одним краем задираясь вверх. Меняя направление спуска, парашют накренился. Углубление в куполе сдвинулось к краю.

– Давай еще! – крикнул Серегин. – Еще!

Он тоже извивался на скользком, теряющем упругость шелке, совершал всем телом отчаянные фрикции, испуганно кося за спину: жалкий пузырек его собственного купола сморщился и опал, как проколотый воздушный шарик. Шлейф смятой ткани бессильно, словно хвост убитой змеи, соскользнул вниз. Изогнувшись, Вольф поймал этот хвост.

– Сползай, я тебя держу! – Он двумя руками дернул шлейф на себя, Серегин соскользнул с купола и с криком полетел в бездну... Но пролетел только десять метров, потом стропы натянулись, скользнувший вниз шелк обжег руки Вольфа, но он лишь крепче сжал кисти и намертво зажал его в саднящих огнем ладонях. Подвеска в очередной раз рванула тело Сержа вверх. Только теперь удерживал его не надутый воздухом купол, а обожженные ладони товарища...

Десантный парашют рассчитан на сто двадцать килограммов спускаемого веса, сейчас он нес почти вдвое больше. Поэтому скорость спуска была значительно выше, чем обычные пять метров в секунду. «Ноги поломаем точно...» – успел подумать Вольф.

Желтые холмы быстро приближались. Серегин плотно сжал полусогнутые ноги, напряг мышцы... Столкновение с землей оказалось вдвое сильней обычного, но песчаный склон бархана смягчил удар. Все же в левой ноге что-то хрустнуло. Взметнув облачко пыли, он подскочил, как мячик, и покатился вниз. Рядом ошалело плюхнулся Вольф. Ему пришлось чуть полегче: в последнее мгновение облегченный парашют подскочил вверх и немного погасил скорость. Несмотря на это, ушибленная недавно нога заболела вновь.

– Цел? – спросил он, вглядываясь в помутневшие, с расширенными зрачками глаза Сержа.

–Вроде... – с трудом вымолвил тот, бессмысленно тряся головой. – Я уж думал – кранты... Ты меня спас, братишка... Я твой должник!

– Ладно... Давай быстро, сейчас пойдет долбаная бронетехника!

Про отмену этого пункта учений разведчиков не предупреждали, поэтому они быстро отстегнули парашюты и, прихрамывая, бросились на линию атаки.



Из первого «Ана» посыпались черные точки, один за другим раскрывались парашюты, по мере спуска они, маневрируя, сдвигались покучнее – будто гигантская прозрачная воронка собирала отдельные фигурки в тяжелый кулак, готовый обрушиться на цель.

– Десантируется первый и второй взводы второй роты, – комментировал происходящее Шаров. – Цель – первый и второй секторы. В первом смоделированы командный пункт и шахта МБР «Титан», налет на них осуществляет первый взвод – три боевые группы по десять человек в каждой. Задача...

Насыщенный фактами и цифрами комментарий проходил по цепочке и наконец, поступал от маршала Вахрушева к Грибачеву, который удовлетворенно кивал. Он был изрядно удивлен. Оказывается, старик прекрасно владеет материалом!

– Обратите внимание на кучность спуска. Это позволяет при приземлении избежать распыления сил и создать высокую плотность огня...

– А почему один спускается в стороне от других? – неожиданно спросил секретарь ЦК.

Вахрушев закашлялся.

– Это лучший парашютист бригады старшина Прялкин, – наконец сказал маршал. – У него самостоятельная и очень сложная задача...

Грибачев с интересом приник к биноклю. Одинокий парашютист как по ниточке съехал с неба на крохотную площадку сторожевой вышки.

– Задача выполнена, – удовлетворенно сказал министр. – Часовой уничтожен.

– Поразительно! – секретарь искренне развел руками. – А почему на другие вышки никто не сел?

– Больше никто не может...

– Действительно, ювелирная работа! – широко улыбнулся Грибачев. – Вызовите его ко мне!

– Доставьте сюда старшину Прялкина! – чуть повернув голову вправо, приказал министр. Команда прошла по цепочке, но Раскатов продублировал ее не очень уверенно, а Чучканов – откровенно растерянно.

Майор Шаров покачал головой.

– Невозможно. Вы же знаете... Ему надо выкупаться...

Чучканов обернулся и на этот раз наклонился к уху замполита.

– Пошлите людей за Пряхиным. Пусть разведчики сольют воду из фляг – его надо привести в порядок.

– Есть! – замполит мгновенно исчез.

Второй самолет медленно приближался к полигону.

– Обычно мне всегда показывают успехи и достижения, – сказал Грибачев. – А вот недостатки у вас есть? Как вы с ними боретесь? Или замазываете, укрываете от командования? А, товарищ комбриг?

Маршал и генералы повернулись к Раскатову. Но тот был готов к подобному обороту и не смутился.

– Есть недостатки, товарищ секретарь ЦК! – с некоторой печалью в голосе сообщил он. – Но и руководство бригады и партийная организация выжигает их каленым железом! Один перерожденец, этот... как волк, который в лес смотрит, на добро ответил черной неблагодарностью... Избил сержанта, похитил...

Поймав внимательный взгляд Никитского, комбриг запнулся. Как бы не перегнуть палку. Один прокол вроде прошел незаметно – хотел назвать фамилию этого немца, да запутался – какая настоящая... И чуть не сболтнул про патроны...

– ...похитил имущество. За это он арестован и предстанет перед военным трибуналом!

– Что ж, если меры убеждения исчерпаны, тогда без строгости не обойтись, – Грибачев вздохнул. – Ведь меры принуждения никто не отменял. Вы правильно действуете – важно не скрывать недостатки, а бороться с ними.

– Так точно, товарищ секретарь ЦК!

Второй «Ан» начал сброс десанта, и внимание гостей переключилось на него.

– Десантируется первый и второй взводы первой роты, – с облегчением вернулся Шаров к привычному комментированию, но через несколько секунд его гладкая речь сбилась, он замолчал и припал к биноклю.

Так же внезапно запнулся и Вахрушев.

– Что это?! – Грибачев изо всех сил прижал окуляры к глазницам. – Они сейчас разобьются!

На трибуне наступила мертвая тишина. Десятки биноклей фокусировали разыгрывающуюся в воздухе драму. У одного десантника неполностью раскрылся парашют, и он упал на купол летящего ниже. Теперь оба должны камнем понестись к земле...

– Не может быть... Не может быть... He может быть... – как заклинание повторял Раскатов.

Лицо Чучканова налилось кровью, сердце отчаянно колотилось. Он ничего не говорил вслух, но мысли неслись со скоростью курьерского поезда. Потери на учениях действительно предусмотрены, и если бы «Дождь» пришпилил к земле одного наглеца, ничего страшного бы не произошло, потому что самой смерти никто бы не увидел, только акт о несчастном случае... Другое дело, если два парашютиста разобьются на глазах Грибачева и Бахрушина! Тут обязательно полетят головы! А можно не сомневаться, что свою голову комбриг постарается уберечь, и совершенно очевидно, кого он всунет в гильотину «оргвыводов»!

– Давай, правый пучок на себя, корпус влево, давай! – цедил сквозь стиснутые зубы сросшийся с биноклем Шаров, будто пытался на расстоянии передать мысли терпящим бедствие разведчикам. – Давай, наклоняй купол, хоть сам спасешься... Один не два... Так, так, молодец... Молодец, парень!

Верхняя фигурка соскользнула с примятого купола и полетела вниз, парашют расправился и обрел первоначальную форму, значит, хоть один уцелеет... Но падающий человечек тоже задержался и непостижимым образом завис между небом и землей! Неужели?.. Да, точно – выправивший свой купол десантник удерживал товарища за погасший в тряпку парашют!

– Молодец, молодец, молодец! – неистовствовал Шаров, нарушая траурно-чинное молчание наблюдательного пункта. То ли зрение у него от напряжения предельно обострилось, то ли помогла мощная оптика, то ли подсказала интуиция, но он узнал солдата, держащего потерпевшего бедствие товарища.

– Это Волков! Волков! Молодчага! – переполнявшие майора чувства требовали выхода, и он изо всей силы колотил кулаком по перилам.

Сначала один парашютист, потом другой коснулись земли, взметнув облако песка. Трибуна громко вздохнула. Задние ряды оживленно зашушукались, первый соблюдал полную тишину. Маршал и генералы опустили бинокли и смотрели на Грибачева, ожидая его оценок. Но тот не отрывался от окуляров.

– Они живы или разбились? – спросил секретарь ЦК, ни к кому конкретно не обращаясь. – В любом случае их надо немедленно отправить в госпиталь!

Но тут пыль рассеялась, и он увидел, что чудом спасшиеся бойцы с автоматами наперевес бегут в атаку.

– Поразительно! Вместо госпиталя они продолжают воевать! Нет, вы можете себе это представить?!

Возбужденный Грибачев повернулся к Вахрушеву и стоящим за ним генералам, как бы призывая разделить его искреннее изумление и неподдельный восторг.

– Это наши лучшие бойцы! – гордо сказал Раскатов. Кивки остальных генералов и финальный кивок маршала подтвердили, что это действительно так.

– Как, вы сказали, фамилия солдата? – переспросил секретарь ЦК. – Волков?

– Так точно, Сергей Михайлович! – отрапортовал Раскатов, будто хорошо знал бойца. Впрочем, фамилия и правда была ему почему-то знакомой.

– Это настоящий герой! – восхищенно произнес секретарь ЦК. – Спас и себя и товарища! Да еще тут же пошел в бой! Надо его наградить. И на этом положительном примере воспитывать личный состав!

– Конечно, Сергей Михайлович! – кивнул министр. – Мы выпустим плакаты об этом подвиге и разошлем во все десантные части.

Маршал чуть повернул голову, и тут же к нему подскочил адъютант с блокнотом на изготовку.

– Волкову – «Красную Звезду», второму – медаль. Плакаты и все что положено по передовому опыту. И еще... Старшине Прялкину грамоту от меня.

– Да, это именно подвиг! Настоящий подвиг! – горячился Грибачев, как будто бы все остальные с ним не соглашались. – И надо внимательно относиться к героям, ценить их по заслугам. Немедленно пригласите Волкова с товарищем ко мне!

– Есть, товарищ секретарь ЦК! – молодцевато выкрикнул Раскатов.

– И надо разобраться, почему такой инцидент стал возможным! – Грибачев нахмурился. – Такой подвиг есть оборотная сторона чьей-то небрежности и разгильдяйства. В чем дело, комбриг? Кто отвечает за безопасность прыжков?

– Полковник Чучканов, товарищ секретарь ЦК! Я лично проведу тщательную служебную проверку, и виновные будут строго наказаны!

– Действуйте. Такие промахи прощать нельзя. Герои должны поощряться, разгильдяи наказываться!

Грибачев снова поднял бинокль и принялся рассматривать полигон, на котором обесшумленные расстоянием взрывы вдребезги разносили макеты ракет и пусковых установок.

Чучканов стоял с таким видом, будто только что наложил в штаны. Не обращая на него внимания. Раскатов обратился к Семенову:

– Немедленно отправляйтесь на полигон, осмотрите парашюты, зафиксируйте все по форме... И доставьте сюда Волкова и этого второго!

– Есть, товарищ генерал! Только... – особист осекся и понизил голос: – Нехорошо получилось... Товарищ полковник Чучканов приказал Волкова арестовать. Вот ведь какое дело... Лейтенант Половинко уже там...

Комбриг смерил Чучканова уничтожающим взглядом.

– Героев арестовываешь? – зловещим шепотом зашипел он. – Я же тебе сказал – преступников надо наказывать, а не героев! В академию хотел? Я тебе покажу академию! Сам под суд пойдешь!

Полковник молчал. Он не был способен говорить, думать или что-то делать. Он впал в оцепенение, все происходящее казалось дурным сном. Наступил нервный ступор.

Раскатов снова обратился к Семенову:

– Про арест уже доложено, так что деваться некуда. Бери Шмелева за паникерство и издевательство над солдатами!

– Есть, товарищ комбриг! – особист приложил руку к козырьку.



Разгром дивизиона «Першингов» завершился с опережением контрольного времени. Изуродованные ракеты валялись на песке, разорванная арматура пусковых установок торчала в разные стороны как обугленные искореженные пальцы, дымились перевернутые тягачи, беспомощно уткнулся в землю надломленный подъемный кран.

Посредники с синими повязками на рукавах бесстрастно фиксировали время и результаты операции.

– Молодцы, красиво сработали! – размазывая гарь по потным щекам, подвел итог Деревянко. – А Волков и Серегин вообще отличились...

– А чо они такого сделали? – кисло спросил Вишняков. Похоже, кроме выпускающего, никто не видел, что произошло в воздухе.

– Узнаете. А сейчас десять минут на перекур. Дождетесь Шмелева и бегом к месту сбора! Я – к парашютам.

Бойцы повалились на песок. Серж упал рядом с Вольфом.

– Что-то с головой, – пожаловался он. – Все кругом идет... И нога подворачивается...

Вольф посмотрел на покрытые красными волдырями ладони, поплевал, чтобы уменьшить жжение.

– А что случилось-то?

– Хер его знает! Похоже, перехлест... Но я правильно уложил, и Пряхин три раза проверял... Неважно... Короче, я твой должник на всю жизнь!

– Да ладно! – Вольфу было неудобно. Он не привык к высоким словам. – Я бы летел – ты бы меня поймал...

От разгромленной пусковой установки ковыляли два человека. Когда они подошли ближе, оказалось, что Киря ведет покачивающегося Шмеля.

– Я этого мудака убью, в землю зарою! – истерически орал сержант. Он держался за плечо, правый рукав был оторван, голая рука покрыта сажей и глубокими кровоточащими царапинами.

– Ты куда шашку прикрутил?! – Прыжковый сапог с маху врезался сидящему Пяткину в бок. – Меня чуть краном не придавило! Совсем охуел!

– А куда ее надо прикручивать? – солдат сморщился и схватился за ушибленное место. – Чего ты на мне зло срываешь? Что я, виноват?

– Не «ты», а товарищ сержант! – на губах у Шмеля выступила пена. – Я тебе покажу, как зло срывают... Он снова замахнулся.

– Стой, особист сзади! – предостерегающе крикнул Киря.

Шмель опустил ногу и обернулся. Все тоже повернули потные чумазые лица, предполагая розыгрыш – откуда здесь взяться особисту?

Но действительно, по полю боя, обходя обломки взорванных конструкций, шел лейтенант Половинко. Его чистенькая повседневная форма резко контрастировала с измятыми комбезами разведчиков.

– Гля, чего ему надо? – выдохнул Серж. – Неужто по нашу душу? Начнут шить попытку срыва учений?! Половинко подошел ближе.

– Рядовой Волков, ко мне! – скомандовал он. – Пойдем в штаб, дело есть!

По азартному блеску в глазах опера Вольф понял, какое это «дело»: лейтенант торжествовал победу.

Прихрамывая, он тяжело ступал по змеящемуся под налетевшим ветерком песку. Особист умышленно отставал на несколько шагов. Так конвоир ведет арестованного.

«Неужели нашли патроны? Сейчас снимут отпечатки пальцев, и хана!»

Из-за бархана выскочил открытый «уазик», рядом с водителем сидел майор Семенов.

– Товарищ майор, рядовой Волков мною... – принялся докладывать Половинко, но Семенов жестом остановил его.

– Товарищ Грибачев вызывает Волкова и... С тобой кто падал? Серегин? Давай, сынок, приведи Серегина. У лейтенанта отвисла челюсть.

– А как же приказ?

– Приказы надо исполнять. Потому сержанта Шмелева препроводи в известное тебе место.

– Шмелева?!

– Да, сынок, Шмелева. Что должен был сделать, то и делай. Только с другим объектом. Вот такая штука получилась.

Половинко захлопнул рот и повернулся через правое плечо.



– Ну что, испугались? – Грибачев доброжелательно улыбался. Вживую он выглядел еще моложе, чем в газетах и на телеэкране. Вахрушеву, возраст которого был обычным для политического Олимпа, он вполне годился в сыновья. Маршал тоже улыбался, и незнакомые генералы выражали полное расположение. Это было очень непривычно.

– Конечно, испугались! – Грибачев сам ответил на свой вопрос. – Но не струсили! А потому остались живы. Да еще сразу пошли в атаку, вот что удивительно! Хотя, собственно, удивительного тут ничего и нет: выдержка и самодисциплина – необходимые качества советского солдата. В бою побеждают не автоматы и не ракеты – побеждает человеческий фактор. Поэтому сейчас во главе угла нашей работы с армией – человек: солдат, офицер. Человек, знающий свое дело...

Возле трибуны у них отобрали автоматы, гранаты и ножи, худощавый человек с пронзительным взглядом дал короткий инструктаж:

– Резких движений не делать, руки держать на виду, близко не подходить, держаться бодро, не жаловаться, отвечать быстро и четко, без рассуждений!

Сейчас этот человек стоял между Грибачевым и солдатами, внимательно наблюдая за каждым их движением.

– Видел и вашу боевую работу, могу сказать одно слово – молодцы! Элита Вооруженных Сил! А что вы еще умеете, в отличие от обычного десанта?

– Все бойцы нашей бригады владеют двумя иностранными языками, товарищ секретарь ЦК, – сообщил Раскатов, напряженно глядя на Вольфа. Состояние Серегина явно не способствовало проявлению лингвистических способностей – он еле держался на ногах.

– Да ну! – непритворно изумился Грибачев. – Давайте попробуем! Товарищ Никитский...

– Your surname and partial number? [23] – строго спросил худощавый. Произношение у него было прекрасным.

– Soviet soldier does not answer such questions! [24] – после чуть заметной паузы ответил Вольф и перевел дух. Повезло: вопрос и ответ были типовыми и входили в пакет отрабатываемых с Софьей Васильевной фраз.

– Welcher Sprengstoffbenutzt ihr? [25]

– Wir haben heute das Trotilum benutzt, aber wir haben auch Plastitum, [26] – Вольф чуть заметно улыбнулся. Теперь он чувствовал себя, как рыба в воде.

– Он действительно говорит на английском и немецком, – доложил Никитский, не отрывая от Вольфа и Сержа внимательного взгляда.

Секретарь ЦК расплылся в улыбке.

– Поразительно! Всесторонне образованный солдат! Это молодые люди новой формации, им строить Советскую Армию! У вас, товарищ Волков, большие перспективы. Я запомню эту встречу и буду интересоваться вашей судьбой. Хочу, чтобы и вы запомнили этот день...

Грибачев извлек из нагрудного кармана глянцевый прямоугольник, протянул Вольфу.

– Вот моя визитная карточка с прямыми телефонами. Впрочем, помощники запишут вашу фамилию и тоже будут соединять со мной беспрепятственно. Если возникнут проблемы – звоните без всякого стеснения и сомнений. Запомните, меня действительно интересует ваша судьба!

Референт Грибачева быстро черкал в блокноте. Маршал Бахрушин выразительно посмотрел на Раскатова. Рыбаков и Латынин переглянулись и тоже требовательно уставились на комбрига. Тот не понимал, чего от него ждут, но расправил плечи и изобразил задумчивость, соответствующую глубокой проработке ситуации. Майор Семенов сосредоточился, прикидывая, какими словами написать справку о происходящем для личного дела Вольфа.

– Спасибо, Сергей Михайлович! – с искренней благодарностью сказал Вольф и взял блестящий прямоугольник. При сближении их рук Никитский напрягся.

– Это тебе спасибо! – Грибачев шагнул вперед, обнял солдата, прижался к пропыленной, пахнущей тротиловым дымом щеке, отстранился.

– Пока командиры думают, как вас наградить, получи от меня подарок!

Сняв с руки часы, секретарь ЦК протянул их Вольфу.

– Спасибо за службу! Носи, пусть они отсчитывают время новой эры!

– Большое спасибо...

Не избалованный вниманием, особенно столь высоких начальников, Вольф был растроган до глубины души. Даже распухшие ладони, казалось, перестали болеть.

– Ну а комбриг подарит часы второму герою! Грибачев взглянул на Раскатова. Комбриг поспешно расстегнул браслет шикарного японского хронометра и надел Серегину на запястье. Тот, покачиваясь из стороны в сторону, едва удерживал равновесие.

– Спа... – оборвавшись на полуслове, Серж бросился к краю трибуны, но стоящий сзади крепкий парень в штатском схватил его за плечи и удержал. Поэтому Серегин выблевал прямо там, где стоял.

– Кг-ы-ы! Кгхр-ы-ы!

Серо-желтая струя с брызгами разбилась о тщательно оструганные доски трибуны. Запахло рвотой. Маршал и генералы шарахнулись, Никитский нахмурился и дернул головой. Сержа немедленно потащили прочь. Ноги у него подгибались.

– Извините, это сотрясение мозга, – еле выдавил из себя комбриг.

– Надо показать обоих врачу! – распорядился Грибачев. Он снял летнюю шляпу и платком вытер вспотевший лоб. Потом, обратившись к Вольфу, добавил:

– До свидания, товарищ Волков. Я уверен – мы обязательно встретимся!

– Служу Советскому Союзу!

Спускаясь с трибуны, Вольф расслышал слова секретаря ЦК.

– Лица хорошие у ребят – открытые, мужественные. Хоть на плакате рисуй. Вот это солдаты!

– Нарисуем, Сергей Михайлович! – немедленно отреагировал министр.

Оставшись наедине с маршалом и генералами, Грибачев помолчал, пожевал губами, внимательно осмотрел Раскатова и, обращаясь к министру обороны, медленно произнес:

– Ну что ж, товарищ Вахрушев, оценка бригады выше всяких похвал. Думаю, мы не ошибемся, если именно ей поручим выполнение особо важного задания партии и правительства.

– Не ошибемся, Сергей Михайлович! – подтвердил министр.

– Готовы выполнить любое задание! – отрапортовал окрыленный успехом комбриг.



В тот же день в личное дело Вольфа вшили справку: «Отличился в ходе инспекторской проверки, был удостоен личной встречи с секретарем ЦК КПСС товарищем Грибачевым, который высоко оценил заслуги Волкова, вручил ему свои часы, личные телефоны и пообещал интересоваться его дальнейшей судьбой». Слова «личные телефоны» были обведены жирным зеленым фломастером.

Сам Вольф об этом не знал. Они с Сержем лежали на соседних койках в медсанчасти, наслаждались тишиной и покоем, постепенно приходя в себя.

Вольф достал визитную карточку. Обычный Картонный прямоугольник, строгий черный шрифт: «Грибачев Сергей Михайлович» – ни золота, ни завитушек, ни должностей и званий... Только обилие телефонов: пять в приемной, пять Прямых, три в автомашине, – выдавали, что скромность обманчива и карточка принадлежит не обычному человеку. Телефонные номера тоже были странными: четырех– и пятизначные, снабженные непонятными индексами – «АТС-1», «АТС-2», «ВЧ», «УКВ»... По таким хрен дозвонишься из таксофона или квартиры простого смертного... Хотя есть и обычные городские – один в приемной и один прямой. Но кто знает, может, звонить по ним можно только со специальных аппаратов, иначе шибанет током – костей не соберешь! Нет, вряд ли – тогда зачем бы он дал карточку простому солдату...

– У него пятно на голове. Лысина и пятно. Такое розовое, вытянутое, с брызгами, – Вольф сунул бесценную визитку под подушку.

–У кого?

– У Грибачева. Он шляпу снял, я и увидел.

– Показалось. На плакатах-то он без шляпы. И по телевизору сколько раз показывали. Никакого пятна не видно.

– Может, и так... – неуверенно сказал Вольф. Иногда ему казалось, что вообще ничего не было, кроме прыжка, сильного удара о землю и лазарета. А в промежутке – галлюцинация, как следствие пережитого шока. Правда, визитная карточка вполне материальна. И еще подарок...

Подаренные часы приятно тяжелили запястье, кожаный ремешок еще хранил тепло человека, перед которым стоял на цыпочках не только всесильный командир бригады, но и богоподобный министр. Неужели все происходило в реальности?

Ладони были перебинтованы, кончиками пальцев Вольф расстегнул ремешок и внимательно рассмотрел подарок. Отечественная «Слава» с двойным календарем. На крышке гравировка: «Делегату XXIV съезда КПСС тов. Грибачеву С. М. от ЦК КПСС».

Судя по порядковому номеру – 00043, это не серийная продукция, а спецзаказ. Если поднести их к уху, слышно звенящее тиканье точного механизма.

– Нравятся «котлы»?

После капельницы Сержу стало получше, и он тоже принялся рассматривать японский хронометр.

– Конечно. У меня была старенькая отцовская «Победа», и ту разбил на первом прыжке. А здесь и числа, и дни недели, и стрелки светятся!

– Фигня! Вот у меня машина – «Королевский ныряльщик», такие под «комком» на Ленинском проспекте по пятьсот рэ улетают. Вечный календарь, хрустальное стекло, погружение до двухсот метров. А ход! Давай выставим и посмотрим, у кого точнее идут. На спор. Идет?

– Идет.

Но довести спор до завершения не удалось. Через час пришел адъютант Раскатова – рослый краснощекий лейтенант, с лицом надменным и неприступным.

– Вот твои часы, – он положил на тумбочку маленькую белую коробочку. – А генеральские давай назад.

– Как назад? Он же мне их подарил?

– Ты что, маленький, не понимаешь? У него-то при себе других не было, он свои и отдал. Символически. Потом деньги выписали и тебе купили вот эти. Они твои. А это – его. Знаешь, сколько они стоят?

– Знаю! – Серж рывком расстегнул браслет и почти кинул часы адъютанту. – И эти тоже забирайте. Мне они не нужны, а генералу пригодятся для следующего раза!

– Эти твои, подарок от комдива. Носи и радуйся, – невозмутимо сказал лейтенант и вышел из палаты.

– Вот суки! У меня даже руки задрожали! – Серегин побледнел, голос нервно вибрировал.

– Брось, Коля. Из-за чего нервничать? Из-за часов? Да мы с тобой сегодня заново родились!

– При чем здесь часы! Дело в отношении. Они нас, выходит, за людей не считают! Того и гляди – твои тоже отберут. Хотя нет, Грибачева побоятся... Он же от души подарил. Выходит, он не такой жадный, как наши пидоры!

Серегин раскрыл белую коробочку и презрительно усмехнулся.

– Ну, су-у-ки...

Двенадцатирублевые часики «ЗИМ» с тонкими желтыми стрелками на белом циферблате были самыми дешевыми из продающихся в гарнизонном магазине. В конце учебного года родители дарили их отличникам, окончившим четвертый класс.

– Спасибо, товарищ генерал! – Серж с размаху швырнул их о стену. Осколки стекла и детали механизма разлетелись по палате.

– Зря ты психуешь...

Вольф рассматривал клочок ваты со следами губной помады. Этот амулет спас его дважды: от «Дождя» и от падения под погашенным куполом с трехсотметровой высоты. Вещи, к которым прикасалась Софья, обладали чудодейственной силой! Если бы она сама заглянула в палату... Может же учительница проведать учеников!

Вместо Софьи Васильевны вечером к ним зашел Пряхин. Он был заметно напуган.

– Слухай, Серегин, ты ж правильно парашют уложил! Я-то кажную операцию пальцем щупал! Я ж завсегда! К укладке претензиев не было! Вы хоть скажите, не забойтесь!

– Конечно, подтвердим, – успокоил старшину Серж. – А что случилось-то?

– Что, что... То! А меня Семенов с помощником два часа мурыжили... Проверял – не проверял, да не украл ли из штаба листки с печатью... Какими мешок заклеивают... На кой они мне? Всю душу перековыряли. Потом расписаться раз десять заставили. Не к добру...

– Да не бойтесь, все обойдется, – сказал Вольф. Ему стало жаль маленького косноязычного человечка. – Раз уж у нас обошлось...

– Обойдется...

Старшина шмыгнул носом, провел узловатым пальцем по ноздрям.

– Шмелева-то арестовали... Да что там какой-то сержант... Генерал на Чучканова так орал, сам слыхал... «Отстраняю, передавай должность Шарову! За энтот парашют под суд пойдешь...» Вона как!

– Чучканов полковник, он за все отвечает. А вы человек маленький.

– Ото ж... Грибачев меня звал – не схотели! Как прыгать – пожалте, а так – сиди... Ничо, майор сказал: Бахрушин все одно грамоту даст. Фамилию поменяю, и все. Зато к пензии прибавка – десюнчик лишний. Тож негде взять!

– При чем здесь фамилия? – не понял Вольф. Инструктор махнул рукой.

– Они меня Прялкиным записали. А раз так, то уж все. Проще документы переделать. Подумаешь... Пряхин, Прялкин... Без разницы. Оно и похоже...

На другой день с утра пришли особисты.

– Кто, сынки, на вас зуб имеет? – спросил Семенов, испытующе переводя взгляд с одного на другого. Половинко, как обычно, устроился за листком бумаги.

– Большой зуб? Чтобы жизни лишить хотел? Кто?

– Разве парашют нарочно испорчен?! – вскинулся Серж и снова отвалился на подушку. Его все еще мучило головокружение.

– Похоже, что так, сынок. Сам-то он не распакуется, печать сам не поменяет, да и подпись не подделает... Очень похоже, что его переложили заново, вот какая штука!

– Как так можно? – усомнился Вольф. – Это же долгая песня! Кто бы это сделал?

– О том и речь, сынок. Накануне там сержант Чувак дежурил – день и всю ночь, – Семенов многозначительно смотрел на Вольфа. – И если бы он за рассроченную челюсть тебя хотел гробануть – все ясно-понятно... Но его-то за что? – особист перевел взгляд на Сержа, выдержал паузу, по-домашнему причмокнул губами. – На него Шмель во-от такой зуб имеет! И как раз он вечером Чувака подменял, пока тот на ужин ходил! Вроде все в цвет ложится... Да не совсем! Он недолго один оставался – переложить не успел бы...

Семенов тяжело вздохнул. Вид у него был усталый и озабоченный. Глаза красные, веки припухли.

– Видите, какая штука получается! Несли бы службу как положено – и мне голову не ломать. Так нет... Один сержанту морду бьет, второй... А нам теперь расхлебывать! А тут еще новая напасть – парашют-то не на своем месте лежал! Значит, что? Может, Чувак их перепутал? Вы-то сами что думаете?

– Я вообще ничего не знаю, – сказал Вольф. – У меня никаких врагов нет.

– И у меня, – повторил Серегин.

Майор опять вздохнул и потер небритую щеку. Формально он не подчинялся командованию бригады и потому клал на уставную дисциплину с прибором.

– Так я и знал. Ну, да вы теперь герои, какой с вас спрос! Я объяснение Чувака на во-от такие кусочки разорвал. Ты меня понял, сынок? Он там полный расклад дал: какой разговор промеж вами шел, да за что ты его шибанул... Нет ничего этого! Ну а я – могила!

Вольф потянулся.

– Я этого дурака пальцем не тронул. Видно, анаши обкурился и болтает.

– А он что, тоже анашу курит? – вскинулся Семенов.

– Не знаю. Я просто так сказал.

Особист с мрачноватым одобрением усмехнулся.

– Молодцы. Парни-кремни. Ну да я вас потрошить не собираюсь. Дай бог, чтобы и противнику не пришлось... Поправляйтесь!

– Какая же падла это сделала? Как думаешь? – спросил Серж, когда контрразведчики ушли.

– Откуда я знаю...

– А узнать надо! Он же, гад, притаился где-то рядом и в любой момент повторить может... Сыпанет песка в ствол, или замедлитель в запале испортит, или выстрелит в спину на боевых!

– Разве за разбитую морду убивают? Будет тебя Шмель мочить? Или меня Чувак?

– Кто их знает... Всякие уроды бывают. Но Семенов верно сказал: Чувак бы тебя мочил, я-то ему ничего не сделал! А Шмель недолго был...

Они обсуждали эту тему целый день, но ни к какому выводу так и не пришли.

После обеда потянулись ребята: Звон и Пятка принесли курево, Синявский два огурца, Лисенков несколько яблок.

– Лежите вдвоем, как короли, – осмотрев шестиместную палату, присвистнул Пашка. – Просторно, светло, воздуха много! Мы как сельди в бочке парились...

– На, держи компенсацию, – Серегин вывалил перед ним пачки «Примы» и «Памира». – Какие новости? Ты же всегда все знаешь...

– К дорогим привык? Давай, нам сойдет, – Лисенков поспешно рассовал сигареты по карманам. – Куда-то направлять нас будут. На боевые. Особое задание партии и правительства. Только добровольцы. Чем это у вас пахнет? Чем-то знакомым...

Пашка наморщил нос и принялся быстро вдыхать и выдыхать воздух. Речь его стала прерывистой и невнятной.

– Ха, добровольцы... Было бы сказано... Построят: два шага вперед! Кто останется? Все шагнут! Хотя на фиг мне эти боевые? Или вам? – Он радостно улыбнулся. – Да это мазь Вишневского! Я же чую – дух привычный: мне ею ногу две недели мазали! Помогает, хочешь, покажу? Вот выше поднимать не буду, и так видно – новая кожа! А где ты обжегся? У вас же вроде ничего не горело...

– Да не тарахти, расскажи толком – куда направляют?

– Куда, куда... Не знаешь, куда направляют на особые задания? А подробностей мне не докладывали... К вам сегодня командиры придут, вот и расспросите...

– Какие командиры? И вообще, кто там рулит? Пряхин сказал – Чучу в отставку...

Лисенков пожал плечами.

– Комиссия решений не принимала: бригаде «отлично» выставила, уехали довольные. А ваш случай – на разбор Раскатова. Он вроде распорядился, чтобы Чуча сдал дела Шару, но приказа пока нет. Да к вам-то не они придут – Деревянко с Рогалем. Может, еще ротный...

Пашкин прогноз не оправдался. Пришел майор Шаров. Поджарый, подтянутый, в наброшенном на плечи халате – как полагается при посещении больных. Он был педантом. Но сейчас в облике майора Вольф рассмотрел какую-то неправильность, хотя и не сразу понял – какую именно. Когда тот вялым жестом отослал врача и опустился на табурет, Вольф подумал, что обычно похожий на взведенную боевую пружину майор сейчас напоминает пружину распущенную. Или даже сломанную.

– Где Серегин? На процедурах? А ты заживаешь?

Лицо Шарова раскраснелось, резкие черты сгладились, глаза нервно блестели. Неужели он пьян? Такого просто не может быть!

– Знаешь, как я на трибуне тебе орал? Корпус влево, правый пучок!! У Грибачева, наверное, уши заложило. Корпус вле-во-о! И ты все правильно сделал. Вот потому в училище тебя не возьмут. Сегодня бумага пришла.

– Почему? – растерянно спросил Вольф. Он сидел на кровати, прикрыв ноги проездки, и облокотившись на подушку. Из-за столь неуставной позы он чувствовал себя крайне неловко.

– Почему? Отвечаю. Коэффициент интеллекта выше среднего, – майор загнул палец, которым мог проткнуть консервную банку. – Выраженная склонность к аналитической оценке окружающей действительности, критичность мышления, способность к импровизации. Вывод: к обучению для использования на командных должностях в специальной разведке рекомендовать нецелесообразно!

Майор загнул последний палец, с удивлением осмотрел получившийся кулак. Вывод он огласил неполностью. Была там еще одна строка: «Пригоден к оперативной работе по сбору военно-политической и экономической информации за рубежом, но в силу пункта 5 анкеты не может быть использован в таком качестве». Пятый пункт означал национальность. Это взбесило Шарова окончательно.

Майор потряс внушительным кулаком, как будто грозил бездушным бюрократизированным чинушам.

– То есть так: иди на гражданку, в ученые, артисты, а в разведке должны служить исключительно дураки!

– Почему дураки? – прежним тоном повторил Вольф. Неловкость не проходила.

– Потому, что такая наша справедливость. Меньше знаешь, меньше умеешь – значит, не споришь, своего мнения не имеешь, значит, начальству удобен – получай большую должность. И потом держись за нее руками, ногами и зубами. Вот когда в тыл врага пойдешь – другое дело: тут и самостоятельность проявляй, и инициативу, и аналитические способности... Только откуда они возьмутся?

Майор широко расставил ноги, облокотился на колени, а подбородок положил на сплетенные кисти рук.

– Мы же из вас делаем уродов, квазимод! Другие из нас делают, а мы из вас... И получается! Пару лет назад у одного паренька чехол со стабилизатора не сошел... Он и повис на фале, болтается, как кукла на резинке, ничего поделать нельзя... Полетали, полетали и пошли на посадку. Его, считай, уже списали... Хотя и не на бетонку садились – на поле, скорость-то, прикинь какая! Когда-то татары человека к хвосту коня привязывали: у него внутренности через рот вылетали! А конь-то за «Аном» не угонится...

Вольфа окутал густой запах спиртного.

– Но паренька бог спас! Плюхнулся животом на запасной парашют, как на подушку. Протащило его метров пятьсот, парашют сгорел, а ему хоть бы что! Встает, отряхивается, подходит к нам. У Раскатова руки-ноги дрожат, у меня спина мокрая... А он спрашивает: «Товарищ генерал, а мне этот прыжок засчитают?» Нет, ты понял, что парня волновало?! Не то, что чудом жив остался, в ошметки мяса не разлетелся! Не то, что отца с матерью от ужасного горя уберег, родился второй раз! Волновало другое: впишут ли ему в карточку этот долбаный прыжок, пропади он пропадом!

– Мы тоже не о спасении думали... Что бригаду подвели, оценку за учения снизили, что Семенов затаскает...

– Вот видишь! И тебя оболванили. Ты парень умный, с совестью, с чувствами... Ты не такой, как дружок твой, Серегин, у тебя нутро другое... Я же видел, как ты с Ваней работал – себя ломал... И я вас ломаю об колено, потому что надо. Только кому надо?

Шаров встретился с солдатом взглядом. Взгляд этот был прямой и ясный, пьяная муть не затуманила серо-зеленые зрачки снайпера.

– Чтобы менять свою сущность, класть на тропу разведчика себя всего, без остатка – душу, привычки, жизнь, надо кому-то верить. Долг, Родина, присяга, это, конечно, правильно, только слишком абстрактно, тебе ведь конкретный человек приказ отдает, командир, ты ему должен верить. А кому тут верить? Эх! – Майор безнадежно махнул рукой.

– А правда, что вас вместо Чучканова назначили? – осмелел Вольф.

– Брехня... Полдня просидел на новом шестке – и назад. Сказал комбриг в горячке, потом передумал... Дураков на умных не меняют. Да и тех от кресла оторвать, что лесного клеща из-под кожи вытащить. Даже еще труднее. – Шаров снова махнул рукой и встал. – Вот только одного боюсь – если взаправду заварушка начнется. Что эти неумехи делать будут? Батальоны в мясорубку бросать? Это они могут. И людей им не жалко...

– А что за особое задание? – пользуясь откровенностью командира, спросил Вольф.

– Выздоравливай, узнаешь. А тебя я поздравляю: ты теперь сержант, командир группы, вместо Шмелева. Приказ я подготовил за те полдня...

На другой день Лисенок принес последние новости: исполняет обязанности комбрига полковник Чучканов. Генерал Раскатов улетел в Москву. С переводчицей.

– С какой переводчицей? – вскинулся Вольф.

– Ну с этой, англичанкой. Симпатичная такая, в короткой юбке бегает...

– А что она будет переводить?!

– Откуда я знаю! Что надо – то и будет... – Лисенков с досадой скривился. – Лучше слушай сюда: говорят, на той неделе новое оружие завезут. Только на одну роту. Доходит? На одну! Понятно? Что ж тут непонятного? Значит, посылают всего одну роту! Так что, может, проскочим, если повезет... Тебе охота шкурой рисковать?

Но Вольф уже ничего не слушал. Почему Софья ни с того ни с сего сопровождает комбрига в поездках? Она учительница, а не переводчик, к тому же вряд ли Раскатов встречается с английскими военными делегациями... А если даже встречается, то их наверняка сопровождает штатный переводчик! Что-то крылось здесь предосудительное и нечистое... Но предосудительное и нечистое никак не могло быть связано с Софьей! Голову распирало от вихря болезненных мыслей.

– Ты что, заснул?

– Угу...

Он отвернулся к стене, сжимая в руке ватный комочек с красными мазками. На сердце скребли кошки. Лучше бы скорей на боевые, когда играешь в орлянку со смертью, тягостные размышления невольно уходят на второй план...

Глава 4.

Боевая операция

«Новое» оружие, поступившее для изучения во вторую роту, оказалось известными по фильмам о войне автоматами «ППШ» и пистолетами «ТТ». Разведчики с интересом вертели в руках тяжелые, грубоватые автоматы, совали пальцы в овальные окна кожуха, удивлялись примитивным предохранителю и переводчику огня.

– Это что, они лучше «акаэмов»? Или наших «АКСУ-74»? – громко недоумевал Бритый Гусь.

– Выбор оружия определяется тактико-политическими условиями предстоящей операции, – объяснил новый инструктор – бугрящийся накачанными мышцами коротко стриженный мужик лет тридцати пяти, в полевой форме без знаков различия. Откуда он взялся, никто не знал, фамилию и имя он тоже не называл, представился прозвищем: Спец. Крупная голова, развитые надбровья, ярко-голубые глаза, странный, нездешний загар... Оружие само прыгало к нему в руки, само разбиралось и собиралось, заряжалось и наводилось на цель, само стреляло – он только придерживал его и передавал холодной стали свою убийственную энергию.

Эта энергия ощущалась на расстоянии как сигнал опасности, так реагирует тренированный организм разведчика на тонкую проволочку минной ловушки. Спец был настоящим хищником, куда большим, чем даже майор Шаров Тигр против волкодава. И когда он вел занятия, майор, хотя и не смешивался с солдатами, выполнял роль прилежного ученика.

– Оно морально устарело, но не потеряло надежности, просто к нему надо привыкнуть. У «ТТ» мощный бой, но нет самовзвода – развивайте большой палец. У «ППШ» очень высокий темп стрельбы, контролируйте спуск, а то вмиг расстреляете боезапас.

– Значит, не в страну «А», – зашушукались разведчики. – Иначе пошли бы с обычными «АК», без всяких заморочек...

Селедцов и офицеры политотдела ежедневно вели с ротой усиленные политзанятия, но на уровне общих слов: мировое противостояние империализма и социализма, интернациональный долг, экспансия агрессивных военных блоков и геополитические интересы СССР, мужество и героизм, которые надо проявить и которые будут высоко оценены Родиной. Из всего этого следовало, что они ровно ничего о предстоящем задании не знают.

Похоже, что подробности были известны только Спецу и двум его помощникам – столь же немногословным, так же виртуозно владеющим оружием и с тем же необычным загаром на серьезных, как боевые маски, лицах.

– Вот исходный рубеж, – на песке полигона они прочертили длинную линию. – Вы скрытно выдвигаетесь на рубеж атаки – это еще полторы тысячи метров. Объект атаки... э... двухэтажное здание, вот типа этого...

Спец указал на полномасштабный макет жилого дома. Он не был поврежден пулями и взрывами: здесь отрабатывался захват офицеров противника по месту их жительства.

– Объект защищен колючей проволокой под током, минным полем и глухим бетонным забором высотой два с половиной метра, по гребню – битое стекло. Точно такое препятствие есть у вас на тропе разведчика. Задача роты – скрытно сделать проходы, по возможности скрытно преодолеть забор, нейтрализовать охрану и захватить здание. Дежурная смена – сорок бойцов. Резерв – тридцать. Время прибытия резерва – пять-семь минут. Таким образом, вы имеете полуторакратное превосходство в живой силе – это ваш первый плюс...

Инструктор говорил отрывисто, но емко. Предстоящая операция начинала приобретать смутные очертания.

– Кроме того, охрана уступает вам в уровне боевой и морально-психологической подготовки – вот второй плюс. К тому же они настроены на сторожевые функции и не готовы к серьезному бою. На каждый автомат дежурной смены приходится семьдесят патронов. Ваш боезапас – пятьсот патронов и пять гранат. Это решающий козырь! Вопросы есть?

– Суть боевой задачи? – спросил Шаров. – Операция проводится не ради захвата дома!

Спец внимательно взглянул на майора, уголки жестких губ едва заметно дрогнули.

– Роте будет придана особая группа под моим командованием, имеющая собственную боевую задачу. Ваша задача – деблокировать здание. После входа внутрь мы выполним свою. Еще вопросы?

– Местные условия? – снова спросил майор. – Климат, ландшафт, почва, опасные животные...

– Условия аналогичны этим. – Тяжелый ботинок инструктора постучал по покрытой песком растрескавшейся земле. – Конечно, есть свои нюансы. Еще вопросы?

– У меня много вопросов, не меньше сотни, – мрачно сказал Шаров. – Толщина забора? Может, использовать направленный взрыв? Или кумулятивную гранату? И так далее?

Спец улыбнулся. Было заметно, что его губы не привыкли к такому движению.

– Чувствую, что вы побывали за речкой[27], товарищ майор. Нюансы мы с вами еще обговорим. И очень подробно. А пока прошу дать команду личному составу с сегодняшнего дня отращивать гражданские прически. И еще – особая рота должна быть изолирована от всех остальных...

По уважительному обращению Вольф понял, что звание у инструктора ниже, чем у Шарова. Иначе он сказал бы просто «майор».



Подготовка длилась полтора месяца. Всего четыре упражнения: преодоление колючей проволоки, проход через минные заграждения, бросок через забор, штурм здания. Работали исключительно ночами. «ППШ» были в два раза тяжелей привычных автоматов, при стрельбе пламя выбивалось не только из среза ствола, но и из трех отверстий кожуха: в стороны и вверх. Но к этому быстро привыкли, тем более что оружие оказалось довольно прикладистым и прицельным.

– Только не валяйте в песке, – предупредил Деревянко. – Это не «калаш» – сразу заклинит!

Лейтенант вел хронометраж действий каждой боевой группы и однажды отозвал Вольфа в сторону.

– Мне кажется, Киреев не воспринимает тебя как командира. Это так?

Вольф кивнул:

– Они со Шмелевым держали шишку во взводе, я для них был салагой. Теперь Шмеля нет, а меня поставили на группу. Ему обидно, вот и пытается показывать самостоятельность.

– Короче, так, – взгляд Деревянко был холодным и жестким. – Киря сачкует на проволоке и заборе. Из-за него результат у вас на три секунды ниже, чем в других группах. Значит, они пройдут, а вас, спохватившись, начнут мочить из всех стволов. И ребятам наплевать – кем он тебя считает. Ты командир, без пяти минут орденоносец. Заставь его это понять!

Легко сказать «заставь»... Вольф почесал затылок.

Все полтора месяца особая рота жила в палатках, разбитых на пустыре за тропой разведчика. Сюда привозили пищу, отсюда строем водили в баню после ночных занятий, когда вся бригада смотрела мятые казарменные сны. Связаться с Софьей Васильевной не было никакой возможности, но Вольф постоянно думал о ней и мечтал увидеть хотя бы на расстоянии.

Такая возможность представилась Первого мая. Особую роту вывели на традиционный парад. Когда их «коробка» чеканила шаг перед невысокой трибуной, Вольф неожиданно увидел среди унылой маскировочной ткани командирских мундиров живое красное пятно. Софья Васильевна стояла между генерал-майором Раскатовым и его боевым заместителем полковником Чучкановым. Но если те с каменными лицами прижимали ладони к козырькам фуражек, то женщина весело улыбалась и махала ладошкой. Вольфу хотелось думать, что ему.

Ночью, после отработки проволоки и проходов, Вольф объявил перекур. Исходила жаром раскаленная за день земля, со стороны полигона доносились беспорядочные очереди: первый взвод отрабатывал штурм. Тяжело дышали бойцы, почти все курили.

– Слышь, я не понял, а чего эта баба на трибуне делала? – неожиданно спросил Киря.

– Она ж переводчица, – пояснил Лисенок, никогда не вникающий в суть вещей и слепо верящий объяснениям.

– Что переводить-то? – хохотнул Киря. – Знаешь песню: «Переводим мы любовь с итальянского»...

– Хватит скалиться, лучше норматив выполняй! – взревел Вольф. – Перекур закончен. На стену, вперед, марш!

– Только сели... И кому ты про норматив намекаешь? – как обычно, огрызнулся Киря.

– Не тыкай командиру! – Вольф прыгнул вперед и с размаха ударил того в скулу. – Ребят под пулеметы подставить хочешь?

Киря опрокинулся на спину, но тут же упруго вскочил.

– Ах, так!

Он рванулся к Вольфу, но Серж пнул его ногой в бок и вновь бросил на землю.

– Лежать! Из-за твоих выделок умирать никто не хочет!

– Точно!

– Хватит, Киря!

– Волк командир! И нормальный командир!

– Бросай эти шмелевские штучки!

Уже не пытаясь подняться, Киря обвел взглядом угрожающе окруживших его солдат.

– Ладно, вы чего... Да я любого на стенке обставлю...

В тот же день группа улучшила результат на четыре секунды.

– Молодец! Все сделал красиво! – сказал Деревянко и хлопнул Вольфа по плечу.



В Новороссийске дул ветер, гоняя пыль по выщербленным тротуарам, над бухтой клубился серый цементный смог. Но после осточертевшего пейзажа пустыни начинающий очередной сезон курортный город казался бойцам специальной разведки землей обетованной. Особую роту перевозили с аэродрома в морской порт автобусами, и сотня пар утомленных уставным единообразием глаз жадно рассматривала пестрые потоки прохожих, выделяя из толпы девушек в коротких юбках и открытых сарафанах.

– Гля, какая сисястая! Ух ты!

– А вон, смотри, ноги до ушей! И подружка рядом ничего!

– А эта наклонилась – аж трусы видно!

Непривычно выглядевший в штатском костюме майор Шаров не пытался навести порядок. Он рассматривал возбужденно орущих пацанов и печально улыбался. Почти все выросли из убоговатой призывной одежды и больше всего походили на хулиганистых детдомовцев-переростков, вывезенных на долгожданную экскурсию.

И провожали их, как детдомовцев. Горячий ветер пустыни мел песок по бетонке аэродрома, трепал отросшие волосы на выжигаемых полуденным солнцем неприкрытых головах. Раскатов, недовольно морщась, прошелся вдоль строя разномастно одетых парней – брюнетов, шатенов, блондинов, рыжих...

– Сброд блатных и шайка нищих! – не особо стараясь приглушить голос, бросил он через плечо шагающему следом Чучканову. – Почему я должен видеть своих солдат в таком виде? Надо было выстроить вчера по форме, а сегодня обошлись бы без генерала!

Чучканов что-то бормотал, оправдываясь.

– Вам оказано высокое доверие выполнить ответственное задание Родины, – обратился наконец комбриг к особой роте. – Вы должны оправдать это доверие. На карту поставлены политические интересы страны и честь нашей бригады. Я надеюсь, вы не подведете своего командира...

Змеящиеся губы сложились в прощальную, не очень искреннюю улыбку.

Когда Раскатов ушел, приободрившийся Чучканов лично обошел строй, принимая доклады от командиров подразделений.

– Боевая группа «Зет» к выполнению особого задания командования готова. Больных нет. Старший группы сержант Волков! – привычно отчеканил казенную формулу Вольф

Чучканов уже выслушал четыре таких доклада и, почти не задерживаясь, дал четыре коротких напутствия. Это была ничего не значащая процедура, которая проводилась для проформы. Но сейчас он остановился как вкопанный.

– Готовы, говорите, сержант Волков? – переспросил он, особо выделяя фамилию. Прикрытые набрякшими веками глаза расширились, тяжелый многозначительный взгляд впился в лицо солдата. Они многое знали друг о друге, но впервые встретились лицом к лицу. На миг Вольфу стало страшно. Слишком несоизмеримо было положение солдата срочной службы и заместителя командира бригады. И слишком жгучая ненависть билась в глазах полковника.

– Посмотрим, как вы готовы! Вернетесь – разберемся! Чучканов двинулся дальше. Вольф громко сглотнул.

– Чего это он? – шепнул сзади Лисенок. По группе прошел неодобрительный шумок.

– Р-разговорчики! – краем рта рыкнул Вольф, и порядок мгновенно восстановился.

Когда особая рота грузилась в самолет, Чучканов дал последнее напутствие Шарову:

– Смотри, про трофеи не забудь, как положено! Полковник сказал это требовательным шепотом, но группа «Зет» как раз подходила к трапу, и Вольф ясно расслышал каждое слово. Хотя и не понял, о каких трофеях идет речь.

Короче, прощание в родной части было не очень теплым. И теперь беспризорники, отвыкшие и от оживленных улиц, и от потоков машин, и от девушек, пытались сами, как могли, скрасить свою серую жизнь.

– Товарищ майор, давайте мороженого поедим! – завопил Звон. Мороженого они тоже давно не видели, но эта проблема, в отличие от женской, решалась гораздо проще.

– Не товарищ майор, а Георгий Иванович, – поправил командир особой роты. Останавливаться в городе не разрешалось, но он нарушил запрет и протянул Звону пятерку: – Купи на всех. И быстро. Одна нога здесь – другая там!

Радист-дозиметрист Звягин в лопнувших кроссовках и растянутой майке радостно выпрыгнул на совершенно гражданский, без двойного смысла и скрытых опасностей тротуар и бросился к киоску. За ним с завистью следили бойцы разведки специального назначения: снайперы, саперы, гранатометчики, взрывники... Девятнадцатилетние пацаны в тесной старенькой одежонке.

По легенде, они являлись едущими на практику курсантами мореходного училища. Но в мореходке не встретишь столько подобранных по единому стандарту здоровяков, да и одеваются живущие в портовом городе курсанты гораздо приличней... К тому же у курсантов не бывает целого грузовика крепких ящиков специфической защитной окраски. Словом, легенда могла сойти за правду только в том случае, если в нее сильно хотели поверить.

В порт автобусы, груз и людей пропустили без досмотра и проверки документов. Никаких документов у солдат и не было, как, впрочем, и личных вещей – только мыло, бритва и зубная щетка. Запрещались сигареты и папиросы – вместо них выдали безымянный табак для самокруток. Часы и визитную карточку Грибачева Вольф сдал на хранение в сейф Семенову, зато положил в нагрудный карман кургузого пиджачка клочок ваты со следами губной помады.

Затерявшись в деловитой толчее грузовых причалов, автобусы подъехали к сверкающему свежей краской сухогрузу «Герои Бреста». «Курсанты» быстро загрузили на борт тяжелые деревянные ящики, и судно отдало швартовы. Ребята недолго наслаждались чистым воздухом и видом морских просторов: всех согнали в трюм, где были устроены длинные нары из плохо оструганных досок.

– В целях маскировки от воздушной и космической разведки противника выходить на палубу разрешается только ночью, – объявил лейтенант Половинко. В особой роте он представлял военную контрразведку. – Выход повзводно, на один час. Вопросы есть?

– А сколько нам так плыть? – недовольно спросил Киря.

– Увидите, – туманно ответил лейтенант, и по тону чувствовалось, что он сам не знает ответа.

Ночью курс «Героев Бреста» пересекся с курсом равно-тоннажного сухогруза «Миклухо-Маклай», вышедшего накануне из Одессы. Одновременно такелажные команды обоих судов, спустив за борт подвесные люльки, отодрали выкрашенные в цвет бортов маскировочные полотнища с временными названиями, которые скрывали названия настоящие. При этом под «Героями Бреста» оказалась надпись «Миклухо-Маклай», а под «Миклухо-Маклаем», соответственно, «Герои Бреста».

Босфор суда проходили уже под новыми именами, и если бы разведка неведомого противника получила информацию про подозрительных «курсантов», то все ее внимание было бы приковано к груженным пшеницей «Героям Бреста», мирно идущим обычным курсом на Апеннинский полуостров. А вновь обретший имя «Миклухо-Маклай» с особой ротой в трюме спокойно и без помех прошел Средиземное море, вышел в Атлантику и повернул к экватору.

Ни о конспиративных ухищрениях, ни о маршруте следования личный состав особой роты не знал. Люди затомились в гулком, ограниченном разогретым металлом пространстве. Занятия по физподготовке в импровизированном спортзале постепенно сходили на нет, оставались только тренинга с оружием и политинформации.

Когда вошли в тропики, влажность и духота сделались вообще непереносимыми. Душ заменяло окатывание теплой забортной водой во время ночной «прогулки». Ведро на троих. Скученность, тяжелый запах пота, воспаляющиеся расчесы на теле...

– Уже неделю болтаемся, сколько еще? – ныл Бритый Гусь. – А потом обратно, вообще с ума сойдем!

– Не бойсь! – подбодрил Деревянко. – Сделаем все красиво, полетим самолетом. Несколько часов – и дома!

–А если...

Голый по пояс Бритый Гусь нервно шарил в карманах брюк, то и дело доставая обрывок бумажки и щепотку табака, тоскливо нюхал и прятал обратно – курить разрешалось только ночью на палубе.

– Если не выйдет красиво?

Деревянко тяжело вздохнул, сделал неопределенный жест и ничего не ответил.

– Тогда нас похоронят, и все? Да?! Возьмут и зароют?! – нервозно повысил голос Гусь и машинально свернул «козью ножку». – А сейчас даже покурить нельзя?

– Не бойсь, никто тебя не зароет, – проговорил Деревянко, но мрачный тон придал фразе отнюдь не успокаивающий смысл.

– Так и бросят валяться, да? – не успокаивался Бритый Гусь.

Он хотел сказать что-то еще, но внезапно Вольф схватил его за руку и вырвал самокрутку. Развернув цигарку, он внимательно рассмотрел листок с фиолетовой печатью. Потом взял Гуся за локоть и отвел в другой конец трюма. Здесь мерзко воняло от больших, накрытых грубыми деревянными крышками ведер, которые по ночам выворачивали в океан.

– Откуда это?!

– Нашел место, к парашам привел! – заскулил Гусь. – Чего особенного? На парашютном складе взял, у Чувака в столе. Зачем табак рассыпал, у меня последний...

– Когда это было?

– Да перед учениями! Как раз накануне. А чего такое?

– Дурак ты. Гусь. Мы все документы, все личные вещи оставили, гражданские шмотки надели, а ты печать части с собой потащил. Соображаешь, чем это пахнет?

– Ух ты! – Бритый Гусь быстро оглянулся. – Слышь, Волк, я же не нарочно! Не подумал просто... Никому не говори, Волк, ладно?

– Ладно.

Вольф сунул бумажку в карман. Именно такими опечатывали парашюты. Повинуясь первому порыву, он сразу пошел искать Чувака. Тот почему-то редко попадался на глаза, может быть, нарочно старался держаться в стороне. Но в следующую минуту Вольф передумал. Обстановка была явно неподходящей для жесткого «потрошения», значит, дело ограничится невнятными обвинениями и столь же невнятными оправданиями. Лучше выждать удобный момент...

На десятый день плавания им выдали форму. Допотопные галифе, гимнастерки навыпуск под ремень, сапоги. В карманах каждого комплекта лежали отрезок белой ткани, пара таблеток в целлофане и маленькая баночка с черным кремом, напоминающим гуталин, но без запаха.

– А это зачем? – выпятил губу Дрын.

– Повязку на левую руку, чтобы своих отличать. Таблетки повышают остроту зрения. Кремом намазать лица и открытые части тела, – пояснил Деревянко.

– Тю! А рожи-то зачем мазать? А-а-а... Чтоб в темноте не светились! – просиял от собственной сообразительности Дрын.

– Молодец, Дранников, на лету хватаешь! – с улыбкой сказал лейтенант. И добавил: – Там будут люди, которые на нашей стороне, они тоже с повязками. Так что не палите во всех подряд!

Получили и зарядили оружие, надели легкие кевларовые жилеты с титановой вставкой над сердцем, набили карманы «разгрузок» запасными магазинами, которые тоже должны были защищать от пуль. То, что казалось далеким и малореальным, стало стремительно приближаться, распространяя отчетливый запах смерти. Ребят начал бить мандраж.

– Ничего, сработаем красиво – все героями станете! – подбадривал бойцов Деревянко. – Если не орден, то уж медаль точно...

– Да я бы без медали обошелся, – пробормотал Бритый Гусь. – Дрых бы лучше в казарме со второй ротой...

Вольф подумал, что, оказывается, в герои могут загонять насильно: палкой, приказом, стечением обстоятельств. Ему тоже не хотелось становиться героем, и вконец осточертевшая казарма казалась сейчас самым желанным местом в мире. Но он никогда не сказал бы об этом вслух.

Ночью к ним подошел десантный корабль морской пехоты, на котором находился Спец во главе десятка бойцов. Особая рота быстро и без происшествий спустилась с высокого борта сухогруза на пляшущую у самых волн стальную палубу, загудели двигатели, и «Миклухо-Маклай» бесследно и навсегда растаял в непроглядной мгле за кормой.

– До времени «Ч» сорок пять минут, – объявил Спец. – Береговые патрули убраны. Прожектора выключатся в ноль два часа. Проходы в проволоке и минном поле проделаем «Змеем», забор расстреляем «ПТУРСами». Это упрощает задачу, сокращает время атаки и повышает шансы на успех. Сейчас разжуйте ночные таблетки, дошлите патроны и больше не издавайте ни звука. Особенно при высадке. Кто станет тонуть или наткнется на змею – ни звука! Иначе я сам пристрелю! Ясно?

– Слышь, Волк, а я плавать не умею, – растерянно зашептал Лисенок. – Ничего ж не сказали... Я думал, по земле ходить будем...

– Держись рядом со мной. Смогу – помогу... Но Лисенку повезло. Плоскодонный десантный корабль подошел так близко к берегу, что теранулся днищем о песок. Спрыгивая с откинувшейся вперед носовой аппарели, солдаты плюхались в теплую воду, но сразу же доставали до дна и бросались к берегу. Кругом царил непроглядный мрак, только сверху слегка подсвечивали крупные звезды, да вдали резали ночь яркие лучи прожекторов. Пахло чем-то знакомым. Да, черноморскими курортами – Вольф ездил с родителями в Сочи, Адлер, Лазаревскую. Это было очень давно и в другой жизни...

Выбравшись на пляж, черные тени с белыми повязками бесшумным роем ночных москитов рванулись на свет прожекторов, веером рассыпаясь в боевой порядок. Вольф споткнулся о что-то мягкое, обостренное зрение распознало безжизненно распростертого человека. Перескочив через труп, он, по щиколотки увязая в песке, помчался дальше. Рядом бежали Киря, Гусь и Звон, неся за ременные петли тяжелое трехметровое тело взрывного разминирователя «Змей».

– Гусь, Пятка, Зонт здесь! – доложились сзади. – Лисенок и Синий отстают, идут за нами...

Зарево впереди погасло. Хороший знак – значит, все развивается по плану.

Группа «Зет» первой вышла на рубеж атаки. До забора оставалось метров семьдесят. Немного ближе искрила высоковольтная проволока. Таблетки подействовали. Волку казалось, что он различает даже колючки. Выставив автомат, он упал на живот. Бойцы последовали его примеру. Киря отвинтил крышку запального отверстия «Змея», намотал на руку пусковой шнур.

– Дрын здесь! – плюхнулась слева еще одна тень.

Тишина. Тишина. Тишина. Нервы натянулись до предела.

Черт, скорей бы все началось! Мозг прокручивал ленту воспоминаний в поисках образа, позволяющего отвлечься. И нашел его. В памяти возникла босая женская ступня, раскачивающаяся под грубым школьным столом...

Сзади, у среза воды, резко взвыл «Фагот», почти одновременно – еще два.

– Лежать, беречь головы! – приказал Волк. – Киря, пускай!

В метре над спинами бойцов прошелестел реактивный снаряд. Яростно зашипел и, изрыгая снопы огненных струй, рванулся вперед «Змей».

Тишина кончилась. Три багровых волдыря с грохотом лопнули на заборе, три начиненных взрывчаткой змеистых тела прорвали искрящее киловольтами заграждение и вылетели на минное поле. Оглушительные взрывы, желтые вспышки, взметнувшиеся вверх клочья земли, осколки, тусклые металлические кругляшки, обломки кольев с обрывками проволоки...

– Атака! – прорвался сквозь заложенные невидимой ватой уши рев Шарова.

– Атака! – не слыша своего голоса, заорал Волк и бросился к бреши в проволочном ограждении. Сразу за ней дымился полуметровый след «Змея». Чисто ли там, не остались ли мины? «Змей» не дает стопроцентной гарантии. Впрочем, стопроцентной гарантии вообще не существует...

Трата-та-тах! Трата-та-тах! – запоздало ударили с вышек автоматы, свист пуль вымел из головы все мысли. Теперь включились рефлексы и навыки боевой машины.

Подняв автомат. Волк пустил очередь в сторону ближайшей вышки, потом открыл огонь Звон, а он пробежал несколько метров и снова дал очередь... Все это неоднократно отрабатывалось на учебных занятиях, но в реальном бою выглядело совсем по-другому. Противника не видно, да и вообще ничего не разберешь, только вспышки огня – свои и чужие... Сумятица, хаос, ничего непонятно, автомат бьется в руках, приходится не только стрелять, но и выбирать дорогу: ступишь в сторону – разорвет к чертовой матери или ногу оторвет!

Из-за спин атакующих по вышкам ударили пулеметы, свист пуль стал реже. Волк наконец подобрался к забору. У метрового, кисло пахнущего взрывчаткой пролома образовался затор – разведчики сгрудились, тренированные тела по одному продавливались внутрь, кто-то, не дожидаясь своей очереди, с плеч товарища прыгал через забор. С той стороны стреляли, причем интенсивность огня становилась все выше.

Обдирая кожу об острую кирпичную крошку. Волк головой вперед ввинтился в пролом и вывалился на территорию двора. Здесь был сущий ад. Охрана успела подтянуть силы, и десятки стволов поливали атакующих струями свинца, прижимая к забору. Сотни пуль щелкали о кирпичную кладку, со свистом рикошетируя во все стороны. Его дважды ударило по груди. Слева кто-то вскрикнул.

– Зет, ко мне! – позвал Волк, но никто не отозвался.

Он быстро отполз в сторону и принялся длинными очередями бить по вспышкам чужих автоматов. Кто-то бросил гранату. После этого взрывы загремели один за другим. Несколько автоматов ударили во фланг противнику. Интуитивно Волк понял, что это группа Спеца.

Огонь противника несколько ослаб, и спезназовцы наконец оторвались от забора, ползком продвигаясь в глубь ухоженного тропического сада. Но сейчас он пах не ароматом цветов, а порохом, страхом и смертью.

– Киря, Пятка, Серж! – несколько раз кричал Волк, но никого из боевой десятки рядом не было. Командовать было некем. Оставалось только стрелять, менять позиции, постепенно продвигаясь вперед, снова стрелять...

Кончились патроны, и Волк, стоя на колене за толстым колючим деревом, быстро перезарядился, вставив вместо толстого барабана на семьдесят один патрон тридцатипятизарядный рожок. Вскоре пришлось заменить и его, потом еще один и еще.

Встречный огонь становился все реже, у противника явно заканчивался боезапас. Охрана готовилась к скоротечному нападению, но не к настоящему бою.

– Вперед! Вперед! – раздался где-то в стороне крик Деревянко.

Вольф выпрыгнул из-за дерева и побежал. Обогнув белый фонтан, он заметил почти неразличимые в темноте темные фигуры. Навстречу четырехлучевой звездой полыхнуло пламя. Это прицельно били в него.

– Ура! – неожиданно для себя отчаянно заорал Волк, вдавливая спуск и выставляя бьющийся автомат перед собой, будто надеясь этим криком и этим жестом защититься от вражеских пуль. От удара в область сердца перехватило дух, но лепестки смертоносной звезды свернулись, и обе фигуры опрокинулись, как фанерные мишени на полигоне.

– Ура! Ура! Ура! – раздавалось справа и слева. В бою произошел перелом. Вражеский огонь почти прекратился. На длинные очереди атакующих охрана обреченно огрызалась отдельными выстрелами. Потом смолкли и они.

Каким-то образом Волк оказался в кустах и теперь с трудом продирался сквозь колючие ветки. Слева над сердцем болели ребра. Он сунул руку под разгрузку и нащупал вмятину на титановой пластине. Впереди послышался топот, внимание переключилось, он полоснул вслед убегающим, рванулся вперед и неожиданно оказался перед зданием, которое и являлось объектом атаки.

Это было не просто здание, а белоснежный дворец, роскошь которого не могла замаскировать даже темнота. На ступенях широкой лестницы валялись трупы. Внутри горел свет, из темных проемов подвала и окон первого этажа били автоматы и пулеметы. Он спрятался за огромную цветочную вазу.

– Волк, ты где? – раздался неподалеку голос Сержа.

– Здесь! – обрадовано отозвался Волк. – Кто с тобой?

– Пятка, Синий и Киря.

– Давайте гранаты в подвал, огонь по окнам, потом мы с тобой заходим, а ребята прикрывают и идут следом.

– Понял тебя.

Одна граната ударилась о стену и отлетела обратно, взорвавшись в опасной близости – осколки зловеще взвизгнули над головой. Вторая и третья попали в цель – из темного проема выплеснулось желтое пламя. Затем пять стволов прошлись по окнам у высокой мраморной арки парадного входа.

– Пошли, Серж! – пригибаясь. Волк бросился к лестнице. Серж мчался за ним. Рядом противно вжикали пули, сзади грохотали автоматы поддержки. Перескакивая через трупы, они взлетели по ступенькам и оказались в «мертвой зоне». Тут пули из окон не могли их достать.

– Гранаты! – скомандовал Волк и бросил свою в щель между тяжелыми створками огромной, обитой медью двери.

Сзади кто-то кричал командным голосом, но слова не доходили до сознания. Когда внутри рвануло, они вбежали в заполненный дымом вестибюль. Посередине нелепо стоял роскошный кожаный диван, Волк на всякий случай прострочил спинку, раздался вскрик, и безжизненное тело вывалилось из-за импровизированного укрытия.

Волк тут же разрядил магазин в левую часть длинного коридора, а Серж швырнул гранату вправо. Спасаясь от осколков, они огромными прыжками взбежали по мраморным ступеням на второй этаж.

Волк едва успел вставить новый магазин, как навстречу выбежали два охранника с автоматами наперевес. До сих пор он стрелял в темные силуэты, тени, неясные очертания фигур, лишенные человеческой сущности и условные, как фанерные мишени полигона. Сейчас абстрактный безликий противник материализовался в живых людей. Они были в такой же, как на нем, советской военной форме устаревшего образца, с такими же черными лицами. Только без белых повязок. Да и лица чернели не краской, а естественной африканской кожей, обильно покрытой потом. Гримаса испуга искажала толстые губы, глаза расширились, грозя выскочить из орбит.

Автоматы синхронно изрыгнули огонь... Все существо Волка сжалось, готовясь к неминуемой смерти, но свинцовые струи пронеслись высоко над головой, выбив кирпичную крошку из разукрашенной причудливым орнаментом стены. Африканцы заваливались назад, мундиры на груди перечеркивали темные пятна. Кто опередил их?

Волк обернулся. Нет, Серж перезаряжался, больше рядом никого не было, лишь снизу доносился отчаянный русский мат. Это сделал он сам. Точнее, какая-то часть его организма. Пока мозг оценивал, размышлял, сравнивал, указательный палец выполнил свою работу. Безукоризненно наработанные рефлексы спасли ему жизнь.

– Давай, Серж, твоя левая сторона!

– Есть!

Серж передернул затвор. Они побежали по широкому коридору, вдоль которого на высоких постаментах стояли античные статуи. На стенах висели красивые, ручной работы ковры, на окнах – тяжелые портьеры, за которыми мог прятаться враг, поэтому каждую перечеркивала свинцовая строчка, ткань поеживалась, словно под иглой огромной швейной машинки, со звоном разлетались стекла...

Из приоткрывшейся деревянной двери выскочил белый человек в легком костюме с галстуком. Он был без оружия.

– Stop! I am an officer of army USA! Order to stop! [28] – прижавшись спиной к двери и выставив перед собой руки, закричал он.

Волк растерялся, но Серж мгновенно нажал на спуск.

Тра-та-та! – белая сорочка покрылась красными пятнами, украшенная затейливой резьбой дверь брызнула щепками и деревянной пылью. Оттолкнув упавшее тело, Серж ворвался в комнату.

Там находились еще двое белых в штатском. Один возился с рацией, второй напряженно вглядывался в темноту за окном. Тускло мерцал небольшой голубоватый экран с какими-то значками.

– This property of Government USA! On international laws it untouchable![29] – второй повернулся. В опущенной руке он держал большой черный пистолет.

Тра-та-та-та-та-та!

Пули не признают международных законов. Они изрешетили белые тела с той же легкостью, что и черные, вдребезги разнесли рацию и мерцающий экран.

– Назад! Назад, мудаки! – злой окрик Спеца остановил Волка и Сержа. – Вам сказали не лезть внутрь! Куда претесь? Разворачивайтесь! Осмотрите холл с другой стороны и выходите наружу!

Спец со своей группой пробежали мимо и свернули за угол. Сразу же там вспыхнула отчаянная перестрелка, одна за другой рванули гранаты.

– Вовремя они! А то бы мы сейчас влезли в мясорубку! Гля, все-таки зацепило, – Серж потрогал кровоточащую руку.

– Зачем ты в белых стрелял? – спросил Волк. – Это же американцы. Насчет них не приказывали...

– Насчет всех приказывали, кроме тех, кто с повязкой. А у них повязок не было. В тебя тоже попали... Перевяжемся?

– Давай осмотрим холл. А то ударят в спину... Они побежали в другой конец здания. Интерьер здесь был поскромнее – ни тяжелых портьер, ни ковров, ни скульптур. И двери без резьбы – обычная полировка. Но для Волка и эта обстановка казалась необычайно роскошной. Азарт боя прошел, и он испытывал неловкость от того, что грубыми сапогами топтал дорогой паркет.

В холле никого не было. Вокруг круглого мраморного столика стояли глубокие мягкие кресла, на столике лежала открытая коробка сигар и бронзовая пепельница.

– Ух ты, только в кино видел! – Волк взял одну и поднес к лицу, вдыхая аромат крепкого табака.

– Падай, Волк! – истошно заорал Серж, и сразу же ударил его автомат.

Волк резко присел и, прокрутившись на корточках, будто танцевал гопака, отскочил в сторону. Бронзовая пепельница, звякнув, слетела на пол, еще несколько пуль срикошетили о мраморную столешницу и врезались в стену. Это были пули из большого «маузера», который держал в руке голый по пояс африканец в красных шароварах и таком же тюрбане. Точнее, уже не держал: «маузер» висел в воздухе, а его хозяин крестом распластался по стене.

Бум! – гулкий выстрел из «ТТ» прервал стоп-кадр. «Маузер» лязгнул о паркет и отлетел к плинтусу, а человек в тюрбане медленно сполз вниз, оставляя на стене бурые мазки. За широким поясом шаровар торчал кривой кинжал в ножнах, украшенных красными и зелеными камнями. Как в кино.

– Поздно, Волк, ты уже в мертвого всадил, – задыхаясь от волнения, сказал Серж. – Не отвлекайся, а то живо сыграешь в ящик!

Волк с удивлением смотрел на дымящийся пистолет в своей руке. Когда он успел его вытащить?

В холл выходили три двери. За одной раздался выстрел. Волк ворвался туда. Дородный африканец в белых одеждах растянулся на кушетке, запрокинув бритую голову с простреленным виском. Под свисавшей рукой лежал маленький, будто игрушечный пистолетик с костяными накладками на рукоятке. Скорей машинально, чем осознанно. Волк сунул его в сапог.

В двух других комнатах никого не было. Серж принялся деловито осматривать шкафы и ящики столов.

– Что ты ищешь?

– А что найдется...

Волк вышел в холл. Возле мраморного столика стоял Чувак и набивал карманы сигарами. Время и место были подходящими.

– Закурить хочешь? Может, самокрутку свернуть? – непонятно спросил Волк. – А ну иди сюда!

Стволом «ППШ» он затолкнул сержанта в комнату к Сержу. Тот поспешно сунул что-то за пазуху.

– Это он нас хотел угробить! – сказал Волк и прикладом ударил Чувака в солнечное. Охнув, тот осел на пол. Волк порылся в карманах.

– Узнаешь? – он поднес к перекошенной хомячьей мордочке клочок бумажки с печатью части.

– Что это? – подошел поближе Серж.

– Хотел нам обоим парашюты запутать. А Гусь вторую опечатку утащил на курево, значит, влезть можно было только в один. Выбрал твой, чтобы на Шмеля подумали. Так, сука?

Волк ударил Чувака по щеке.

– Кончай, ты что, стебанулся? – испуганно заскулил тот.

– Подожди, я его выпотрошу, как положено...

Серж взвел курок пистолета и вдавил ствол Чуваку в лоб.

– Считаю до двух, гнида! Или скажешь правду, или тебе конец! Так было?

– Так... – шевельнулись побелевшие губы.

– Ну и хуй с тобой!

С окаменевшим лицом Серж выставил растопыренную левую ладонь, защищаясь от брызг.

– Ты что, стой! – крикнул Волк, понимая, что ничего не изменит.

Указательный палец Сержа раз за разом давил на спуск, но выстрела не было.

– Стой! – Волк ударил по руке, пистолет отлетел в сторону.

Чувак на четвереньках бросился к выходу. Серж подхватил автомат и пустил вслед очередь, но тот успел выскочить за дверь.

– Кто стреляет? – рявкнул в коридоре майор Шаров. – Быстро все на улицу! Дело закончено!



Операция длилась тридцать пять минут. Особая рота потеряла троих убитыми, пятеро получили тяжелые ранения, легкие имелись почти у всех.

– Красиво вышло, – повторял Деревянко, возбужденно ходивший среди приводящих себя в порядок бойцов. Он был цел и невредим. – Мы даже не ожидали.

– А чего вы ожидали? – спросил Волк. В него попали три пули. Две сплющили запасной магазин в нагрудном кармане разгрузки, одна расцарапала руку, срикошетив от титановой пластины, защищающей сердце. Ребра под ней ощутимо болели. Да и Сидорук с простреленной головой вовсе не выглядел красиво.

– В таких операциях потери могут достигать двух третей списочного состава... Это просто чудо. И хорошая экипировка. Видишь, тебя она спасла.

Волк не стал спорить, хотя был на сто процентов уверен, что спасло его не холодное железо, а именно чудо, амулет – клочок ваты в нагрудном кармане.

– В общем, гнали на бойню, а мы выжили! – сказал Серж. Он уже перевязал руку и недоуменно вертел в руках свой «ТТ».

– Я вас не гнал, а шел с вами вместе, – возразил Деревянко. – Чего ты его крутишь? Спрячь.

– Да не пойму... Нормально стрелял, а когда к лобешнику одному пидору прижал – отказал...

– У него ствол подвижный. Отошел назад – курок и заблокировался, – пояснил неизвестно откуда появившийся Спец. Он был в благодушном настроении. – Поэтому из «тэшки» в упор не стреляют! – Он подмигнул. – А вы парни-гвозди! Я даже не ожидал! Только рты на замке!

Роту погрузили в грузовики с крытыми кузовами. Час езды по тряской дороге, и они оказались на аэродроме. Почти таком же, как в расположении родной бригады: бетонная полоса, проложенная по пустыне. Непроглядная ночь дурманяще пахла тропическими растениями, было жарко, но Волка знобило, по телу то и дело пробегала дрожь.

– Это у тебя отходняк, – прокомментировал Серж. – Стресс держал нервы, а сейчас он прошел, и они распустились. Так всегда бывает.

– Ты-то откуда знаешь?

– Значит, знаю, раз говорю... На, выпей!

Волк почувствовал в руке плоскую фляжку явно не армейского образца.

– Откуда?

– От верблюда. Если хочешь, могу дать опиум пожевать. Будешь спокойный, как слон.

Покачав головой, Волк приложился к фляжке. Там была крепкая жидкость с непривычным вкусом. Он сделал несколько больших глотков. Серж что-то сунул себе в рот.

Послышался гул, в небе вспыхнула большая, быстро приближающаяся звезда. Через несколько минут на полосу приземлился самолет. Обычный «Ту-154» с надписью «Аэрофлот» на серебристом фюзеляже.

– Вот здорово! – оживились ребята. – А стюардессы будут?

Стюардесс на борту не оказалось. Но и без них, разместившись в удобных креслах, в совершенно гражданской и комфортабельной обстановке, бойцы почувствовали себя на седьмом небе. А когда машина набрала высоту и в иллюминаторы заглянули лучи восходящего солнца, просторный салон наполнили ликующие крики. Не кричали только три черных пластиковых мешка в багажном отсеке и пять наспех запакованных в бинты сгустков заглушенной промедолом боли, лежащих на полу в тамбуре между первым и вторым салонами.

Волк вертел в руках почти опустошенную серебряную фляжку с затейливым резным узором. По телу разливалось блаженное тепло и спокойствие. Он выбрался из ада живым!

– Скажи честно, ты трахнул Софью? – неожиданно для самого себя спросил он.

– Конечно. Думал, ты один такой умный? – Серж тоже расслабленно откинулся на сиденье и что-то катал во рту, словно конфету. Глаза его были полузакрыты.

Не ощущая вкуса и крепости, Волк допил содержимое фляжки.

– Воспользовался случаем? Меня Семенов вызвал, а ты и рад...

– Это было еще раньше, старик. Помнишь, ты вылез в окно...

– Ну вылез. Что с того?!

– Да то самое. Я стою внизу, жду тебя, а она выходит одна... Ну пошел проводить, взял под руку, высоко так, почти под мышку. А она аж вскрикнула, прижалась, вздрагивает так... Видно, ты ее хорошо разгорячил...

– И что?!

– То самое. Как раз ищи мимо детской площадки, знаешь там маленький домик? Избушка на курьих ножках... Ну, завел туда, наклонил... Правда, кричала она, я думал, весь гарнизон поднимет. Пришлось рот зажимать. Хорошая баба, страстная. Надо нам ее вдвоем отработать. Она намекала...

Ребра болели все сильнее, боль распространялась и охватывала всю грудь. Волк понял, что это болит душа. Сознание его раздвоилось. Одна часть хотела достать пистолет и выстрелить Сержу в голову. Вторая с этим не соглашалась: они спасали друг друга от смерти и стали побратимами, это искупает все – жизнь одна, а баб много. Половинки спорили между собой, руки вцепились в подлокотники, но пистолет оставался в кобуре.

– На, отщипни! – Серж поднес к его лицу черный шарик с терпким острым запахом. – Да не столько! Еще помрешь с непривычки! Отдели третью часть...

Во рту приятно занемело, словно от таблетки «Холодок». Потом это онемение распространилось на ноющую, пропитанную горечью ревности душу, душа тоже онемела, боль прошла, горечь выпала в осадок, стало радостно и спокойно. Хотелось петь.

– Ножи, автоматы и боезапас, завис над землею советский спецназ! – заорал он. В салоне засмеялись.

Аэрофлот еще не знал таких рейсов. На фоне белых подголовных салфеток контрастно выделялись чумазые смеющиеся физиономии. Под ногами и в проходах валялись тяжелые «ППШ», свободные кресла завалены вещмешками, бронежилетами, пустыми и заряженными магазинами. Крохотные игрушечные туалетики зассаны, словно через них протиснулось стадо коров.

– Подпевайте, черти! Не хотите? Эх вы... Хорошо сработали, Серж, правда? Интересно, где мы были?

Но Серж уже спал крепким сном. Черная краска полностью не оттерлась с лица, и он был похож на пьяного мулата. Из приоткрытого рта вытекла тонкая струйка слюны.

Из динамиков бортовой трансляции послышались сигналы точного времени и раздалось родное:

– Внимание, говорит Москва. Московское время шесть часов. Передаем утреннюю программу новостей...

Раздались аплодисменты. Ребята никогда не думали, что будут так радоваться обычной радиопередаче. Не вникая в смысл, слушали привычный голос диктора, знакомые обороты верней всего позволяли понять, что они уже дома.

– Труженики молочной фермы колхоза имени Ильича Знаменского района Тиходонского края получили рекордные надои молока и заняли первое место в социалистическом соревновании юга России...

– Африканский континент продолжает освобождаться от оков колониализма. Сегодня ночью в Республике Борсхана восставшие массы при поддержке армии свергли антинародный режим империалистической марионетки США диктатора Карай Путе. Возглавил революционный процесс прогрессивный общественный деятель Мулай Джуба. За многочисленные преступления против народа кровавый диктатор Путе приговорен революционным трибуналом к смертной казни...

– Токарь завода «Серп и молот» Василий Иванов досрочно выполнил годовой план...

– С днем рождения, боец! – в проходе стоял Спец с армейской фляжкой в одной руке и стаканом в другой. – Выпить хочешь? Э-э-э, да вы уже...

– У меня не сегодня...

– У всех сегодня. У всей роты. Да и у половины моей группы. Просто повезло. Невероятно повезло. Но и сработали отлично. Только... Запомните, вы работали на первом этаже, наверх не поднимались и ничего там не видели! Если сказать по-другому, вас затаскают. И неизвестно еще, чем все закончится.

– А где мы вообще были? В какой хоть стране? Спец засмеялся.

– Тебе что, уши заложило? Сейчас же передавали.

– Так это мы?! А кто такой этот... Джуба?

– Людоед. Но полезный людоед. Большой друг Советского Союза. Так понял про второй этаж?

– Понял...

Вскоре расслабленный Волк крепко заснул. Спал он без сновидений и проснулся, когда самолет уже разворачивался над барханами Рохи Сафед, нацеливаясь на взлетно-посадочную полосу родного аэродрома. Сон не принес облегчения. Действие наркотика кончилось, он испытывал смертельную усталость и безразличие ко всему на свете. Нет, не ко всему. Софья одинокой звездочкой сияла в черноте наступившей депрессии. Она могла бы излечить искалеченную стрессами душу, но и это желанное лекарство сильно горчило.

Раздался толчок выпущенных шасси. Такой посадки Аэрофлот тем более не знал. Самолет еще не закончил рулежку, когда люки распахнулись и вернувшиеся с того света бойцы особой роты в полном боевом снаряжении посыпались на бетонку.

– Разведка! Разведка! Ура! Ура! Ура!

В конце полосы построилась к торжественной встрече героев вся бригада с расчехленным знаменем. Стоявшие на обтянутой красным сукном трибуне командиры с ужасом смотрели, как пружинистые фигурки в допотопной военной форме и с перепачканными маскировочной краской лицами кувыркались рядом с колесами огромного лайнера, как они вскакивали на ноги и в радостной эйфории подпрыгивали, тряся поднятыми вверх кулаками. Многие в руках держали автоматы.

– Разведка! Разведка! Разведка всех сильней!

Тра-та-та-та! Кто-то нажал на спуск, и грохочущая очередь «ППШ» со свистом ушла в высокое белое небо. И тут же загрохотали десятки других автоматов.

Тра-та-та-та! Тра-та-та-та! Тра-та-та-та!

– Немедленно прекратите это! – приказал побледневший Раскатов замершему в растерянности Чучканову. Комбригу показалось, что сейчас понюхавшие пороху и отведавшие крови бойцы ринутся в очередную атаку. Безоружная бригада не смогла бы их остановить, даже если бы захотела. Но у генерала не было уверенности, что она этого захочет.

– Наведите порядок, разоружите роту, зачинщиков под арест! – конкретизировал команду Чучканов, повернувшись к замполиту и начальнику особого отдела.

Селедцов и Семенов без особого энтузиазма спустились с трибуны и, изображая старательность в выполнении приказа, тяжелой трусцой побежали к взбунтовавшимся героям.

– Кончайте, ребята, что вы делаете? Комбриг приказал сложить оружие... – просительным тоном обратился замполит к ближайшему стрелку.

– Да, сынки, вы это бросьте, – с такой же интонацией поддержал его Семенов.

– Идите на хер, тыловые крысы! – отвечали «ребята» и «сынки». – Разведка! Разведка! Ура! Ура! Ура!

С особого задания вернулись совсем другие люди, чем те, которые отправлялись на него несколько недель назад.

Но постепенно стрельба стихала – кончились патроны.



– Что за глупости, просто служебная командировка, – очень убедительным тоном говорила Софья. – Он встречался с экспертами из НАТО, и ему постоянно требовался переводчик. Ой... Ой... Ой...

Поднятый подол сарафана открывал ноги до трусов, и Волк жадно вгрызся в сдобные мягкие ляжки.

– Подожди... Давай я разденусь...

Тропа разведчика – это целый город: дощатые и каменные заборы, всевозможные изгороди, кирпичные стены с проломами и без, полуразрушенные здания, укрепленные огневые точки, высотные переходы, подземные туннели, траншеи и ходы сообщения... Нагромождение препятствий и заграждений занимает больше гектара. Ночью это мертвый город: жутко чернеющие оконными глазницами скелеты домов, трупы автомобилей и тепловоза, оборванные щупальца высоковольтных линий...

Они устроились под насыпью железной дороги на опрокинутом заборе, который Волк накрыл специально захваченной плащ-накидкой.

– Что у тебя было с Серегиным? Только честно! Сейчас его это интересовало меньше всего, но вопрос задать следовало, потому что Серж находился в пяти метрах за опрокинутой дрезиной и внимательно слушал.

– Ой, ну что у меня могло с ним быть? Конечно, ничего...

Софья сбросила босоножки и быстро стянула трусики. Волк вцепился в густой мех под плоским животом. Его била дрожь нетерпения, а в груди горел, обжигая душу, огонь болезненного любопытства.

– Врешь. Он рассказал, как трахал тебя. В наш самый первый вечер...

Голос прерывался от возбуждения. Рука скользнула ниже, туда, где растительность тщательно выбривалась.

– Мало ли кто что расскажет... Может, он и хотел... Так все хотят...

Она застонала.

– Ладно, сейчас проверим, какая ты честная...

– Ну хватит, хватит... Мне как, куда?..

– Повернись...

Софья привычно стала в партер, Волк пристроился сзади, мгновенно угодив в исходящий соком и желанием потайной ход. Стон усилился. Почти сразу из-за дрезины появилась тень, быстро приблизилась и заняла аналогичное положение, только с противоположной стороны. Никаких препятствий у Сержа тоже не возникло, и они принялись сосредоточенно работать, как будто слаженно пилили двуручной пилой или пробивали навстречу друг другу обязанные соединиться штольни.

Софья отчаянно билась и заходилась в крике, но наружу доносились лишь невнятные звуки. Так кляп гасит крики захваченного «языка», а ПБС [30] превращает гром автоматных очередей в приглушенные хлопки. Серж снял бретельки сарафана и, сдвинув красную ткань, принялся мять отвисшие под своей тяжестью чувствительные груди. Теперь весь наряд Софьи составляла полоска легкой материи на пояснице. Роскошное белое тело извивалось в темноте южной ночи, будто умелая танцовщица исполняла жаркий бесстыдный танец.

Они завершили работу одновременно и устало отвалились на землю.

– Я же говорил – классная баба! – сказал Серж, закуривая.

Волк молчал. Софья неподвижно распласталась на плащ-накидке, словно мертвая. Наконец она пришла в себя и принялась отчаянно отплевываться.

– Мальчики, воды никакой нет?

– Водка есть, – Серж протянул плоскую серебряную фляжку. Софья прополоскала рот и вернула фляжку. Серж сделал большой глоток.

– Что это со мной, сама не пойму! – озабоченно удивилась она, приводя в порядок одежду. – И вроде не пьяная, а такое утворила...

– Ничего, все отлично! – успокоил Серж и ногой толкнул напарника.

– Отлично... – механически повторил Волк.

– Ну и хорошо, – Софья мгновенно успокоилась, озабоченность в голосе исчезла. – Все, отпускайте меня, а то Николай Павлович рассердится. Я сказала, что учу Веруньку пироги печь...

– Вкусные пироги получились. Выпьешь? – Серж уже несколько раз прикладывался к фляжке.

– Если только немного...

Софья сделала пару глотков и протянула фляжку Волку. Он залпом допил то, что оставалось. Вместо закуски по кругу пустили сигарету Серегина. Потом Серж и Волк вывели Софью за пределы мертвого города и смотрели ей вслед, пока быстрая ладная фигурка не растворилась в темноте.

Серж потянулся.

– Я же говорил, что она возражать не будет... Теперь мы с тобой молочные братья! – Он осекся. – Что ты так уставился?

– Как?

– Как будто хочешь дать мне в морду!

– Разве? Да нет...

Вряд ли сам Волк мог разобраться в обуревавших его чувствах. Но братской любви к Сержу он точно не испытывал.

Через месяц особой роте вручали правительственные награды. Тридцать семь человек, включая погибших, получили ордена Красной Звезды, остальным вручили медали «За отвагу» и «За боевые заслуги». Майор Шаров досрочно стал подполковником и кавалером «Красного Знамени». Неожиданно для всех «Красное Знамя» получил Чучканов, а комбригу Раскатову еще более неожиданно повесили на грудь Золотую Звезду Героя. Кроме орденов за боевую операцию, за смертельный прыжок Серж получил медаль «За отвагу», а Волк – второй орден.

– Все, герой, теперь фамилию назад не переменишь, – сказал подполковник Селедцов. – Раз в наградных указах прошел, как Волков, значит, это на всю жизнь!

Три дня особая рота не вылезала из пьянства и самоволок. На четвертый всех отрезвил объявленный перед строем приговор военного трибунала: за неуставные отношения сержант Шмелев осужден на пять лет лишения свободы с отбыванием наказания в колонии усиленного режима.

Потом Чучканов уехал учиться в академию и забрал жену, для Волка окружающий мир мгновенно потускнел и обесцветился. Когда до дембеля оставалось полгода, он подал рапорт на поступление в Высшую школу КГБ СССР.

Кадровики разных уровней, читая справку-объективку, вшитую первым листом в личное дело немца с измененной фамилией, настороженно морщились и привычно готовились его отфутболить. Но два ордена, выполнение особо важного задания правительства, а главное, справка о контакте с Грибачевым, заставляли их озадаченно чесать затылки и нести досье начальству. Начальство обращалось за разъяснениями к вышестоящему руководству, вышестоящее истребовало материалы к себе, и история повторялась. Так личное дело Вольфа-Волкова добралось до высших уровней госбезопасности, и наконец сам председатель наложил решающую резолюцию: «Зачислить в кадры с использованием исключительно внутри страны».

Часть третья.

ПО ЛИНИИ КОНТРРАЗВЕДКИ

Глава 1.

Для посвященных нет тайн

На станции «Площадь Революции» было многолюдно, но отходящие один за другим поезда и бесконечные ленты эскалаторов справлялись с напряженными пассажирскими потоками, не давая обычному оживлению перейти в неуправляемую давку разворошенного муравейника.

– Встречи с агентурой здесь можно проводить только утром и вечером, днем это затруднительно, а в часы пик совершенно невозможно...

Практическое занятие «Оперативно-тактические возможности систем метрополитена» вел майор Синицкий. С ним были три слушателя – из курса оперативной психологии Волк знал, что таков предел группы, не привлекающей постороннего внимания. И преподаватель и ученики одеты в форму сотрудников метрополитена. Это еще одна хитрость: униформа обезличивает, во многих ситуациях служит своеобразным пропуском, в то же время позволяя сохранить анонимность.

– А сейчас включите рации!

Странно. В тридцати метрах под землей радиосвязи нет и быть не может. Но приказы не обсуждаются. Волк щелкает тумблером в кармане, и тут же ушную телефонную гарнитуру наполняет знакомый фон эфира. Федирко и Крылков удивленно переглядываются. Они одногодки Волка, но он чувствует себя намного старше и опытнее. Это его ощущение распространяется и на всех других соучеников.

– Ретранслятор с выходом на наземную антенну? – догадывается Волк.

– Примерно так.

Синицкий кивает на массивную круглую люстру из потускневшей бронзы.

– Датчики приема там. Наиболее уверенный контакт в радиусе десяти метров. Пошли дальше.

Упруго лавируя между спешащими пассажирами, «сотрудники метрополитена» движутся по перрону в сторону головного вагона.

Волку нравятся практические занятия. Они уже изучили центральный канализационный коллектор, системы городского водоснабжения, вентиляционные шахты, телефонные колодцы. Побывали на крышах небоскребов Калининского проспекта, облазили чердаки Арбата. На земле, над землей, под землей – везде течет своя жизнь, которая в любой момент может заинтересовать КГБ. Теперь наступила очередь метро.

Цивилизованный мир света и мрамора обрывается у черного зева туннеля. Дальше – километры первобытного мрака с редкими светофорами и лампочками технической подсветки. Слева, почти у входа в туннель – деревянная дверь без каких-либо надписей.

– Смотрите внимательно, – майор двумя руками берется за массивную ручку. – Приподнимаем вверх и откатываем...

Ему приходится сделать заметное усилие, чтобы дверь откатилась в сторону. Немудрено: она из толстого стального листа, деревянная панель всего лишь маскировка.

Слушатели по очереди заглядывают внутрь. Пустая комната около десяти квадратных метров. Ровный пол, ячеистые стены и потолок отблескивают металлом.

– При обнаружении любых взрывных устройств следует занести их сюда и закрыть. Тогда взрыв не причинит никакого вреда.

Синицкий закрывает дверь.

– А что там за люк в углу? – спрашивает Федирко. Волк удивляется – он не заметил никакого люка.

– Пока это вам знать не надо, – говорит майор и по узкому, огороженному заборчиком мостику ведет учеников в туннель. Через десять метров в грубой кирпичной кладке имеется еще одна железная дверь с нарисованным черепом и костями.

– Это вам тоже пока знать не надо, – Синицкий стучит согнутым пальцем по зловещему рисунку. – Но иметь в виду следует. Потому что при выполнении определенных заданий вам придется всем этим пользоваться. Тогда вы получите дополнительный инструктаж. Вопросы есть?

– А что, все станции имеют специальное оборудование? – интересуется Федирко – бойкий парень с пытливыми глазами. Он нравится Волку больше, чем Крылков. Тот никогда не задает вопросов, и на лице у него застыло туповатое выражение напряжения и испуга. Как только он прошел конкурсный отбор? Наверное, анкета очень хорошая...

– Старые станции – да, – кивает майор. – Лаврентий Павлович придавал этому большое значение, так по инерции и катилось до шестьдесят первого года. А потом деньги стали экономить. Но если нужда есть – и новые оборудуются. Еще вопросы? Нет? Тогда слушай вводную: разделяетесь, при радиомолчании следуете по произвольному маршруту. Через полчаса поднимаетесь на поверхность, выходите в эфир, сообщаете свои координаты. Задача – пройти максимально большой отрезок пути. Вперед, время пошло!



Длинный темный туннель с редкими огоньками слабых лампочек, острое ощущение опасности, легкое движение воздуха, отчетливо воспринимаемое вспотевшим лицом... Сердце учащенно бьется, слезятся от напряжения глаза – мрак впереди уплотняется и материализуется в огромную черную фигуру с угрожающе вытянутыми руками. «ППШ» привычно ложится к плечу, легко поддается спуск, нервно дергается приклад, но выстрелов не слышно, не вспыхивают огненные лепестки на срезе ствола, не впиваются смачно в цель пули. Зловещая фигура неумолимо приближается. Волк пятится, неожиданно вспоминает, что спуск следует нажимать не назад, а влево, и делает это, автомат обретает голос, и тут же на черном лице проявляются искаженные болью черты Сержа.

– Кончай орать! – Крылков опасливо трясет его за плечи. Однажды в такой ситуации он схлопотал по физиономии и теперь старается держать дистанцию.

– Сколько времени? – хрипло спрашивает Волк.

– Десять минут до подъема. Хорошо хоть в этот раз не ночью поднял. Ты бы к врачу сходил, что ли?

Крылков раздражен, хотя и старается это скрыть. Федирко потягивается в постели. Он настроен более благодушно.

– Не надо никуда ходить! Спишут в «наружку», и все дела! Это нервы, само пройдет. Ты бы, Костик, лучше чаще носки стирал, они меня больше достают!

Федирко пружинисто вскакивает и выходит в санблок. Он всегда успевает первым. Чтобы не тратить зря время, Волк и Крылков начинают убирать кровати. Хотя Саша Любавин в суточном наряде, все равно тесновато. С третьего курса они будут жить по двое. Если, конечно, дотянут. Неуспеваемость, нелояльность, ухудшение здоровья – все это повод к отчислению. Вместо лейтенантских погон и должности оперуполномоченного контрразведки – звание прапорщика и место «топтуна» в службе наружного наблюдения.

– Как думаешь «оперативную деятельность» сдавать? – озабоченно спрашивает Крылков. – Ламов с первого раза никого не пропускает. Мне уже две «птицы» за семинары нарисовал!

– Возьму реферат или научную работу напишу. Тогда он добреет, – Волк сосредоточенно взбивал подушку.

Следовало быть осторожным – в середине ватной начинки хранился трофейный «браунинг». Убедившись, что он не прощупывается. Волк лихо водрузил остроконечную пирамиду на туго натянутый пододеяльник.

– Здорово у тебя получается. В армии выучился? Ты в каких частях служил?

– В ВДВ. Я тебе уже пять раз отвечал. С чего это ты так интересуешься?

Крылков засуетился.

– Брось, Волк, ничего я не интересуюсь... Машинально спросил, и все. Ты не подумай чего...

– Да я ничего не думаю. Просто ты спрашиваешь об этом в шестой раз.

– Без всякого умысла, честно. Так получилось. Ты не говори никому, а то возьмут на карандаш... Ладно?

– Ладно, – Волк усмехнулся.

Первой парой было практическое занятие. Компьютерный класс мерцал экранами многочисленных дисплеев.

– Знаете, что это такое? Самые умные приборы двадцатого века. Куплены у буржуев за золото, – с гордостью сказал подполковник Острогов. – Могу спорить – никто из вас таких и не видел!

– Я видел, – вырвалось у Волка.

– Интересно, где? – насмешливо спросил преподаватель. – Их даже у МВД нет. Только у нас и в Совмине!

Волк видел такой компьютер во дворце в Борсхане. Серж вдребезги разнес его автоматной очередью.

– Да, наверное, я с чем-то перепутал...

– С телевизором, – хохотнул какой-то остряк.

– Ладно, шутки в сторону, – Острогов сел за клавиатуру. – Сегодня отрабатываем пользование адресной службой и оперативными учетами. Все очень просто. Набираем код программы и интересующую нас фамилию, нажимаем «ввод» и ждем, пока высветится результат. Ясно? Тогда занимайте места и работайте самостоятельно.

Возле каждого компьютера лежал листок с учебным заданием: за сорок минут требовалось отработать десять человек с неполными установочными данными. Но Волк отклонился от задания и набрал фамилию Серегина. Он давно собирался отыскать товарища, а сейчас случай сам шел в руки: можно узнать его адрес всего за минуту.

«Серегин Павел Сергеевич, 1930 года рождения, до ареста проживал по ул. Гарибальди, 10, кв. 18, – почти сразу выдала машина. – Особо крупные хищения и взяточничество в системе Моспищеторга. Оперативная разработка Московского УКГБ, следствие проведено Прокуратурой РСФСР, осужден Верховным судом РСФСР к расстрелу».

Что за черт? А, вот в чем дело... Вместо адресной он задействовал программу «оперативные учеты», и компьютер выдал однофамильца. Однофамильца? Сержа зовут Николай Павлович, и вряд ли это простое совпадение... Неужели он сын матерого расхитителя?

Волк переключился на адресную службу и повторил запрос.

«Серегин Николай Павлович, ул. Гарибальди, 10, кв. 18», – появилось на экране. Точно, сын. Однофамильцы не живут в одной квартире!

Он снова прошелся по клавишам.

«Чучканова Софья Васильевна». Экран остался пустым. «Чучканов Николай Павлович». В центре появился прямоугольник с надписью: «Введите пароль доступа».

Подполковник ходил за спинами курсантов, его шаги приближались. Волк поспешно свернул окно, потом снова развернул. Опасная надпись исчезла. Хватит экспериментов, пора вернуться к заданию – он придвинул листок с учебными фамилиями...

Волк сумел отработать все фамилии в срок и получил «отлично». Но после занятия специальная контрольная программа высветила на экране его монитора три несанкционированных запроса, в том числе один, касающийся секретоносителя первой категории. И Острогов, как положено, написал рапорт начальнику отдела внутренней безопасности.



– Реферат? Ну что ж, попробуйте. – Обычно брюзгливое лицо полковника Ламова на миг приняло нормальное человеческое выражение, он заинтересованно потер острый кончик носа. – Могу предложить перспективную тему: «Тактика вербовки». Недавно мы с коллегой издали основательное учебное пособие, оно вам поможет. Если получится хороший реферат – можно разворачивать его в научную работу, а потом и в диплом...

Педагог сел на своего конька. Волк почтительно смотрел в холодные блекло-голубые глаза, изображал внимание и старательно кивал. Реферат позволяет получить автоматический зачет в конце семестра, конкурсная работа гарантирует «пятерку» на экзамене. Игра стоит свеч! В коридоре Волка остановил Любавин.

– Познакомился с классной девочкой, у нее есть две подружки, договорились на субботу. Пойдешь?

У четвертого соседа по комнате круглое лицо, веселая улыбка и холодные глаза. Через много лет они выцветут и станут такими же, как у Ламова.

– Спрашиваешь!

– Кого третьим возьмем?

– Давай Федира.

– Я тоже так подумал. Деньги есть?

– Наскребем, раз такое дело.

После обеда Волк засел в спецбиблиотеке и обложился книгами с устрашающими грифами «сов. секретно». Постепенно эти надписи стали неотъемлемым элементом жизни, он привык к ним, к прошитым пронумерованным тетрадям, которые строго запрещалось выносить за пределы специальной комнаты. Но вся охраняемая информация неминуемо накапливалась в голове, которую нельзя прошить или опечатать и невозможно отстегнуть при выходе из служебного помещения. Поэтому в Школе и действует режим высокой бдительности, взаимного контроля, постоянного анализа слов, действий, поступков каждого курсанта. Ведь смысл деятельности противостоящих спецслужб сводится к попыткам вербовки противника, и побеждает та, которая делает это более эффективно.

В литературе, которую изучал Волк, подробно рассказывалось о вербовочных успехах органов КГБ. Рассказывалось со знанием дела – доходчиво и увлекательно. Ему нравились хитроумные комбинации оперативных работников, которые умело играли на потаенных струнах человеческих душ, заставляя людей делать то, что нужно контрразведке. Зачастую вопреки своей воле.

«...Поиск подходов к одному из лидеров националистического движения затруднялся тем, что его близкий знакомый, являющийся доверенным лицом органов контрразведки, отказывался освещать деятельность своего друга. Тогда ведущий разработку сотрудник организовал оперативную комбинацию, в результате которой несовершеннолетний сын доверенного лица принес домой самодельный пистолет, якобы случайно обнаруженный впоследствии работниками милиции. Под угрозой уголовной ответственности сына доверенное лицо изменило свою позицию и принялось активно освещать националистического лидера, что дало возможность осудить последнего к длительному сроку лишения свободы...»

Волка словно кипятком обдало. Все другие примеры воспринимались интересными иллюстрациями, книжной абстракцией, не более... А сейчас из глубин подсознания всплыло ощущение безысходности и страха, страницы жизни перелистнулись назад, и вновь горько плакал в коммунальном, пахнущем мочой туалете глупый маленький мышонок, попавший в скверную историю. Как оказалось – хорошо продуманную и умело расставленную западню, причем расставленную для другого...

Волк повертел в руках учебное пособие. Авторы – С. Ламов, А. Петрунов. Каким же образом они дергали за ниточки, уходящие в далекий Тиходонск? Или обобщили чужие отчеты?

Два дня курсант Волков, показывая чудеса прилежания, сидел в библиотеке до закрытия, а на третий сдал законченную работу Ламову.

Реферат полковнику не понравился.

– Почему «безнравственно»? – скривил он тонкие губы. – И что это вообще за поповские категории? В обеспечении государственной безопасности страны допустимы любые приемы, дающие результат.

– Подсовывать тринадцатилетнему пацану пистолет допустимо? Разве это укладывается в моральный кодекс строителя коммунизма?

К этому времени Волк научился владеть не только всеми видами стрелкового оружия, но и мощным оружием партийной демагогии. Однако Ламов небрежно отмахнулся.

– Ерунда. Кодекс написан для других людей и для других ситуаций. Цель оправдывает средства! А данная операция позволила ликвидировать опасную националистическую организацию! И потом, с чего ты взял про тринадцать лет? Там написано «несовершеннолетний». Это значит и пятнадцать, и шестнадцать, и семнадцать...

В выцветшие глаза вернулся пронзительный лед недоверия, обычный для человека, который всю свою жизнь искал и разоблачал врагов.

Волк как можно равнодушнее пожал плечами.

– Просто сказал, что на ум пришло. А сколько все-таки ему было лет? Ведь это имеет значение.

– Не знаю, Петрунов описал случай из своей практики. Александр Иванович два года преподавал у нас, но сейчас он в центральном аппарате, и вряд ли уместно обращаться к нему с такими вопросами. Тем более что частности дела не меняют.

Александр Иванович! Человек с замечательной улыбкой!

– Он работал в Тиходонске? – вырвалось у Волка.

– Откуда ты об этом знаешь? – встрепенулся полковник.

– Я ведь тоже из Тиходонска. Мы встречались.

– И он рассказывал тебе подробности своей работы? – ледяной взгляд прожигал курсанта насквозь.

– Нет. Конечно, нет...

– Можешь идти. Вряд ли этот «труд» заслуживает положительной оценки!

Когда Волк ушел, Ламов, поколебавшись, набрал номер Петрунова. Бывший сослуживец теперь занимал солидную Должность в Главке контрразведки, беспокоить его без повода было неудобно, но сейчас имелся хороший предлог напомнить о себе.

Вопреки опасениям, Александр Иванович отнесся к звонку соавтора очень благожелательно, будто они по-прежнему работали на одной кафедре.

– Тебе что-нибудь говорит фамилия Волков? – после обычного вводного трепа Ламов перешел к делу.

– Да вроде нет, – ответил Патрунов. – Кто это?

– Наш курсант. Он из Тиходонска и откуда-то знает про дело о националистах. И тебя тоже знает. А ту твою вербовку назвал безнравственной и недопустимой.

– А-а-а... – после паузы совсем другим тоном отозвался Александр Иванович. – Это нормальный парень, он мне помогал. И я перед ним виноват. Так что поддержи его, чем можешь.

За реферат. Волк, к своему удивлению, получил «четверку».



В бар гостиницы «Метрополь» случайную публику не пускали. Сюда попадали только иностранцы, фарцовщики и проститутки. Вторые и третьи поголовно являлись агентами КГБ. Контроль за поведением иностранцев и добросовестностью агентов осуществляли штатные сотрудники контрразведки. Чтобы не засвечивать на постоянном присутствии офицеров-кураторов, к этой работе привлекали и курсантов Высшей школы.

Смена Волка начиналась в шесть вечера. В пять тридцать он уже поднимался на переполненном эскалаторе к выходу из метро. При нем не было ни удостоверения, ни технических средств, ни тем более оружия. Обычный парень в синей рубашке с распахнутым воротом, черных брюках и разношенных мокасинах, внешне ничем не отличающийся от обычных людей. Принадлежность к могущественной Системе, специфические знания, особые задачи, которые на него возлагались, – все это оставалось недоступным для окружающих. Простота и надежность маскировки вызывали у курсанта просто щенячий восторг.

На две ступеньки выше стояла высокая девушка с распущенными по спине волосами. Волк машинально уставился на ее длинные тонкие ноги. Высокие каблуки белых «лодочек» отчетливо обозначали крепкие мышцы на икрах.

«Спортсменка, – подумал он. – Бег или велосипед... Нет, слишком хрупкая, скорей гимнастика...»

– Ой! Ой!

Лента эскалатора стремительно нырнула под приемную «гребенку», девушка замешкалась, каблук въехал между хищными, стертыми добела зубьями и намертво застрял там. Девушка теряла равновесие, отчаянно размахивая руками и безуспешно пытаясь освободиться. Еще секунда, и хрустнет кость, а центнеры отрыгиваемой подземкой людской массы невольно растопчут беспомощное тело...

Волк пригнулся, одной рукой схватил застрявшую туфлю, другой – узкую щиколотку, рванул, успел выпрыгнуть на недвижную поверхность, но выпрямиться не смог: сила инерции повалила тренированное тело на мраморный пол вестибюля, прямо под ноги, выбрасываемые движущейся лентой. Он мгновенно сгруппировался, рванулся, сбивая наступившего на спину мужика, перекатился вперед, упруго вскочил... Упавший мужик перегородил проход, об него спотыкались и падали все новые извергаемые эскалатором пассажиры...

– Что вы делаете, задавите!

– Не давите, больно!

– Пустите меня, пустите!

Женщина в форме растерянно металась в стеклянной будке, то и дело хватаясь за бесполезный телефон. Сознание Волка раздвоилось: эмоциональный порыв гнал на помощь попавшим в беду людям, но холодный расчет подсказывал, что этим ситуацию не изменишь. Уроки капитана Синицкого не прошли даром: осмотревшись, он обнаружил аварийный выключатель, перемахнул через ограждение и резко повернул тумблер. Эскалатор остановился. Тогда он прыгнул обратно и принялся растаскивать стонущую и кричащую кучу-малу.

Выдернул и отбросил в сторону мужчину средних лет, потащил тучную женщину, та безвольно обвисла, белая блузка треснула, посыпались пуговицы... Еще две женщины сцепились как сиамские близнецы... Куча-мала распадалась – молодой парень с оторванным рукавом сам вскочил на ноги и вытащил испуганного, но невредимого мальчика, пожилой дядя, надрывно кашляя, отполз и облокотился на поручень, люди вставали, сползали и скатывались с тех, кто лежал под ними. Через минуту на полу среди россыпи пуговиц, разбитых очков, потерянной обуви остался недвижно распластанный мосластый мужик в потертой одежде. Ему досталось больше всех, и Волк подумал, что придется вызывать «Скорую помощь», но мужик неожиданно зашевелился, сел и мутным взглядом осмотрелся по сторонам.

– Это ты все затеял! – он обличающе уставил на Волка заскорузлый палец. – Упал – и лежи тихонько, тебя все обойдут... А ты меня свалил и всех повалял! Думаешь, если я выпил, так ничего не пойму?

– Он и мне руку вывихнул!

– А мне блузку порвал!

– Молодой человек, что вы стоите на дороге, мне надо свой кошелек найти, – озабоченная женщина оттолкнула Волка в сторону.

– Эй вы, что дорогу загородили! – кричали с переполненного эскалатора.

Раздвинув помятых и недовольных людей. Волк направился к выходу и почти сразу увидел прислонившуюся к колонне девушку, с беспомощно поджатой босой ногой. Она смотрела на него и улыбалась.

– Я совсем забыл про вашу туфельку, – растерянно сказал Волк. Вообще-то в возникшей кутерьме он забыл и про девушку. – А сейчас ее уже не найти – там такая давка...

–Да вот же она! – девушка улыбнулась еще шире. У нее были большие глаза, выступающие скулы, короткий прямой нос и ровные зубы. Волку она напомнила какую-то итальянскую киноактрису.

– Вот, у вас за поясом!

Действительно! И когда он успел ее туда засунуть?

– Извините...

Девушка обулась. У нее была широкая стопа и короткие, будто деформированные пальцы.

– Если бы не вы, я бы сломала ногу. И потом, меня бы обязательно затоптали... А вы так ловко вывернулись! Вы спортсмен?

– В общем, да, – заторможено ответил Волк. Они вышли на улицу. Здесь весело светило солнце, дул приятный освежающий ветерок, неторопливо шли прохожие, которым не угрожала никакая опасность. Волк постепенно приходил в себя.

– Как вас зовут?

– Лаура.

– А меня Владимир. Знаете что, Лаура... Пойдемте посидим в «Метрополе». Мороженое, кофе, музыка. Согласны?

– Да, но... Нас туда не пустят!

– Ну почему же...

Швейцар дядя Коля профессионально бросил короткий оценивающий взгляд – так индивидуальный зенитный комплекс «Стрела» посылает к летящему самолету запрос «свой-чужой», ответ на который определяет дальнейшее Поведение готовой к старту ракеты. Волк едва заметно подмигнул бывшему участковому, который по причине отсутствия образования дослужился лишь до старшего лейтенанта и в сорок лет сменил милицейский мундир на зеленую золотопуговичную ливрею. Надменное выражение на обрюзгшем лице сменилось радушной улыбкой.

Дверь приветливо распахнулась. Эта дверь кормила дядю Колю гораздо сытнее, чем семидесятирублевая зарплата и жалкая милицейская пенсия. С проституток и фарцовщиков он брал по червонцу, а солидные деловики, любившие посидеть в престижном полузапретном ресторане, отстегивали и по четвертаку. Но, независимо от полученной мзды, швейцар подробно рассказывал курирующему офицеру обо всех посетителях.

– Добро пожаловать, молодые люди.

– Вот видишь, а ты боялась, – покровительственно сказал Волк. Ему нравились такие метаморфозы, когда на высокомерных лицах, рожах и ряшках вдруг появлялось уважение, нравилась причастность к важной законспирированной деятельности, нравилось знать все обо всех. На профессиональном языке это называлось склонностью к оперативной работе.

Они спустились в уютный полумрак бара. Бармен Гриша – двадцатидвухлетний пассивный гомосексуалист и пособник фарцовщиков, приветливо улыбнулся первым посетителям, почтительно принял заказ и мгновенно принес мельхиоровые вазочки с разноцветными шариками мороженого и крохотные чашечки густого, с пенкой кофе. Импортные сигареты, виски и джин продавались только за валюту, мороженое, фрукты, кофе и шоколад можно было приобрести за наши деньги. На все время дежурства Волку выделялось три рубля, была еще своя трешка – в принципе нормальная сумма, но на угощение красивой девушки явно не рассчитанная.

Лауре было девятнадцать, она училась в балетной школе. Девушка деликатно ела мороженое и, отпивая кофе, каждый раз промакивала губы салфеткой. Развитая, остроумная и общительная, она нравилась Волку все больше и больше.

Волк представился студентом МГУ, будущим юристом. Привычно завладев инициативой разговора, он прибегнул к тактике разведопроса и ненавязчиво выяснил, что Лаура живет с матерью на Юго-Западе. Мать работает медсестрой в больнице, с мужем развелась пять лет назад, он живет не в Москве и дочери практически не помогает.

Когда мороженое было съедено, а кофе выпит. Волк подошел к Грише и, доверительно понизив голос, спросил:

– Если денег не хватит, поверишь в долг до завтра?

– Какой разговор! – дружески улыбнулся Гриша. Он был вполне искренен, ибо знал, что работает в шикарном месте и вообще находится на свободе только до тех пор, пока этого хочет всемогущая Контора, представителем которой в данный момент является этот крепкий парень в расстегнутой синей рубахе. – Кстати, Владимир Григорьевич, мы «Баварское» получили, вы как-то спрашивали... Могу за рубли продать, по курсу. Пятьдесят центов бутылка – сорок три копейки.

– По курсу? – оторопел Волк.

Официальный курс существует только в газете. Цена доллара у фарцы – четыре-пять рублей. Предложение бармена выражает высшую степень расположения, как к брату. Но Волк ему не брат и принять подобную услугу – значит сделать шаг по пути, ведущему в ад предательства. Маленький, незаметный, такой безобидный шажочек. Но когда он сделан – путь начат.

– Нет, спасибо...

Он замешкался у стойки. Попробовать «Баварского» очень хотелось. И произвести впечатление на новую знакомую хотелось тоже.

– Давай так – я заплачу по реальной цене, – Волк положил перед барменом два рубля.

Тот, пожав плечами, привычно откупорил маленькую трехсотграммовую бутылочку с готическим шрифтом на овальной зеленой этикетке. На срезе горлышка выпукло проступила густая пена. Испытывая душевный подъем, Волк вернулся к своему столику, гордо подмигнул Лауре и разлил пиво. Высоко поднялись непривычно плотные белые шапки.

– Смотри какое! – восхищенно выдохнул он. Конспиративные ухищрения ушли на второй план, стажер-контрразведчик исчез, его место занял Володя Вольф, для которого «Баварское» пиво являлось символом жизненного успеха. Подросший мальчишка живым вышел из нешуточных передряг, он сидел в недоступном для обычных людей баре, с красивой девушкой и вертел в руках бокал с вожделенным «Баварским». Наверное, это и есть успех...

– В «Жигулевском» жиденькая пена поднимается на палец и сразу опадает, будто мыло в тазу, а тут она как... как снег! Ты видишь?

– Я больше люблю портер, – обыденно сказала Лаура. – Хотя вообще избегаю пива: в нем много калорий, а мне нельзя поправляться.

Волк не знал, где обычная советская девушка может попробовать какой-то неизвестный портер, только понял, что она просто не способна оценить значимость события. Если бы напротив сидел отец! Но между ними неизбежно появилась бы тень дяди Иогана, с которым Генрих часто спорил об успехе в жизни...

Окрыленность вмиг пропала. Он отхлебнул из бокала раз, другой, третий... Ничего сверхъестественного, никакого волшебства, обычное хорошее пиво. Вряд ли оно может служить критерием жизненных успехов!

Бар постепенно наполнялся. В одинаковых джинсовых сарафанах пришли Цапля и Щека, заказали бутылку минералки и замерли в скучающих позах на высоких вертящихся табуретах у стойки. Они получали по сто долларов с клиента, правда. Волк слышал, что все проститутки половину сдают в специальный фонд КГБ – разведке нужна валюта. Впрочем, и половина заработанной за пару часов суммы составляет месячное содержание двух курсантов Высшей школы.

Потом спустились два инока, [31] буднично заплатили за джин долларами, Гриша так же буднично отсчитал сдачу. Граждане СССР за подобную сделку могли схлопотать восемь лет с конфискацией, интуристов это не касалось. Пришел Жора Туз, чуть позже седой импозантный Граф – оба торговали валютой, балансируя на грани шикарной богемной жизни и жалкого существования в мордовской спецколонии усиленного режима. Если они будут вести себя правильно и во всем слушаться курирующего офицера, то удержатся по эту сторону опасной грани.

Появились фирменно прикинутые Ирка Лягушка и Таня Целка, взгромоздились на табуреты и, привычно крутнувшись, навели на иноков неплотно сдвинутые колени, как орудия главного калибра. Цапля и Щека досадливо сморщились, но иноки увлеченно болтали между собой, не пытаясь рассмотреть, что открывают короткие юбки.

А вот интересное: худощавый американец привел двух незнакомых русских парней, посадил за столик в углу, купил им виски и болтает, как с лучшими друзьями, улыбается во весь рот, и они лыбятся в ответ, гадюки... Щека немедленно переместилась за соседний столик и, превратившись в слух, принялась строить глазки американцу. Это выглядело очень правдоподобно.

– Почему тебя сюда пропустили? – вдруг спросила Лаура. – Ведь здесь нет ни одного простого человека.

– Простого? А что, все золотые? – попробовал отшутиться Волк. Его насторожил строгий взгляд зеленых глаз. Как будто девушка видела его насквозь.

– Ни одного человека с улицы. Да и без того всей Москве известно, что это гостиница только для иностранцев!

– От тебя ничего не скроешь. Я член комсомольского оперотряда, и здесь мы много раз проводили рейды против фарцовщиков и спекулянтов.

– А-а-а...

Взгляд Лауры смягчился.

В бар зашли еще двое. По свободным до развязности манерам Волк подумал, что это иноки, но они громко крикнули Грише: «Привет!», по-хозяйски осмотрелись и сели за соседний стол. Похожие, как из инкубатора: лет по девятнадцать-двадцать, холеные физиономии, надменные взгляды, крупные рыхловатые фигуры. Джинсы-«варенки» на «молниях», такие же рубашки, у одного невиданные кроссовки на толстой подошве, у другого легкие спортивные туфли. В Советской России ничего этого не купишь даже в «Березке». Значит, привозное... Может, коллеги? Да нет: комитетчики так себя не ведут. Наверняка чьи-то сынки.

– Гришка, ты что, заснул? Тащи вискаря и грязи! – скомандовал парень с родинкой на округлом подбородке и недоброжелательно взглянул на Волка. Тот безразлично отвел взгляд.

Жизнь в баре становилась на наезженные рельсы. Музыка играла все громче, американец пригласил Щеку за свой столик, пившие джин немцы или датчане среагировали наконец на Таню и Ирку... Обычно в это время сюда заглядывал куратор гостиницы майор Михайлов, выпивал чашечку кофе перед тем, как уйти домой, оценивал обстановку, если надо – незаметно давал указания. Сегодня его почему-то не было.

– Гля, видишь тут сбоку такие кругляши, – «сынок» положил ногу на стол и тыкал в торец подошвы пальцем. Они с дружком мгновенно ополовинили прямоугольную бутылку «Джонни Уокера» и окончательно раскрепостились.

Гриша неловко поставил тарелочку с зернистой икрой возле замызганной кроссовки и выпрямился.

– Вижу.

– Их подкручиваешь – меняется пружинистость подошвы. Для земли одна, для гальки другая, для тартана – третья! Клево? В Москве таких одна пара!

– Клево! – принужденно улыбнулся бармен. – С вас пятнадцать долларов!

– Да на, только заткнись!

«Сынок», не скрываясь, вытащил из кармана несколько зеленых купюр, отслюнил две и сунул бармену в лицо. У Волка отвисла челюсть. Вести себя так в тщательно контролируемом месте может только сумасшедший. Но в любом случае пресечение государственного преступления – его прямая обязанность.

– Что вылупился, валенок? – угрожающе оскалился второй «сынок» с родинкой. – У себя в деревне людей не видел? А биксу хорошую снял, сейчас мы ее заберем. А ну, машка, иди сюда!

Гриша с нейтральным лицом вернулся за стойку и принялся протирать и без того чистые бокалы. Странно. Именно он отвечал здесь за порядок и в случае любых эксцессов был обязан вызвать местную милицию. Ну ладно, разберемся! Волк встал, подошел вплотную к соседнему столику и навис над «сынками».

– Пройдемте, молодой человек, надо переговорить.

– Пошел в жопу, вахлак, – лениво сказал обладатель необыкновенных кроссовок. – С кем говорить-то? Ты пустое место! Давай, Серый, забирай эту блядь, и поехали.

В следующую секунду, будто вздернутый подъемным краном, он взлетел в воздух и повис, как схваченный за шкирку нашкодивший котенок. Жалобно затрещала модная рубашка, грохнулся на пол стул. Раздался придушенный хрип.

– Ах ты козел!

Серый ухватил вилку и, вскочив, ткнул ею Волку в лицо. Он целил в глаз и, если бы перед ним стоял другой человек, наверняка бы попал, но лапища бывшего спецназовца перехватила бьющую руку, резко вывернула кисть... Визг боли перекрыл звяк упавшей на пол вилки.

– Не надо, Владимир Григорьевич, я уже позвонил, отпустите их!

Гриша вцепился ему в плечи и отчаянно тряс, так охотничьи псы отвлекают разъяренного медведя-шатуна.

Волк разжал пальцы.

«Сынок» в кроссовках мешком грохнулся на пол и принялся надсадно кашлять и тереть горло. Серый отскочил в сторону и схватился за запястье.

– Он мне руку сломал! Ты сломал мне руку! Теперь тебе конец!

Через несколько минут в бар быстро зашли два человека с властными манерами и уверенными взглядами. Короткие прически, белые «шведки» с неподходящими для столь неофициальной одежды строгими черными галстуками... Волк понял, что это коллеги. Но он почему-то их не знал, хотя знакомился со всеми контрразведчиками, обслуживающими «Метрополь».

– Этот молодой человек расплачивался валютой. А этот чуть не выколол мне глаз, – сообщил он.

– Потом, потом, – отмахнулся один из вошедших. Оставайтесь здесь и ждите...

Они увели «сынков», а Волк вернулся за свой столик. Настроение было испорчено.

– Зачем было вмешиваться, ты же не в рейде, – сказала Лаура. Она тоже выглядела озабоченной, – Давай уйдем отсюда!

– Если хочешь, иди. Мне надо побыть еще. Оставь только свой телефон.

Девушка продиктовала номер, но не ушла.

Бар наполовину опустел, остались только иностранцы.

Волк хотел заказать еще кофе, но в это время появились милиционеры – лейтенант и сержант. Они тоже были не из отделения при гостинице.

– Ваши документы! – лейтенант безошибочно подошел к Волку.

– У меня их нет.

– Тогда пройдемте с нами.

– Я тоже пойду! – возмутилась Лаура. – Человек приструнил хулиганов, а вы его забираете! Я расскажу, как все было...

– Если будет надо, вас вызовут, – ответил лейтенант.

– Не беспокойся, я разберусь сам, – попытался успокоить девушку Волк.

Когда они вышли в вестибюль, он сказал фразу, которая должна была резко изменить ход событий.

– Свяжитесь с майором Михайловым.

– Я никакого Михайлова не знаю, – сухо отозвался лейтенант.

Странно. Куратора знают все, кто работает в такой гостинице.

У выхода стояла раскрашенная патрульная машина. Это тоже было странным.

– Давайте зайдем в местное отделение...

– У меня приказ доставить вас по территории.

Через десять минут машина нырнула в замызганную подворотню. В свете желтой лампочки под треснутой вывеской курили и лузгали семечки несколько милиционеров. Волка завели в дежурную часть.

– Документов нет, – доложил лейтенант. Капитан за столом просмотрел несколько коряво исписанных листков.

– Ну что ж, тут все ясно. Составим протокол, посидит до утра, потом отвезем к судье. А за пятнадцать суток личность установим... Ну-ка, дунь сюда!

Волк дунул, и цвет трубочки изменился. Проклятое «Баварское»!

– Я только пива выпил. Меньше стакана.

– Все так говорят, – равнодушно ответил дежурный, заполняя бланк.

Волк наклонился к капитану и понизил голос:

– Я из КГБ. Позвоните по этому номеру...

– Каждый второй или из МВД, или из КГБ, или из партконтроля, – отмахнулся тот. – Перед законом все равны. Где бы ни работал, разве можно по пьянке людей калечить?

Волка обыскали, отобрали личные вещи, вынули ремень, шнурки и заперли в свободную камеру, решетчатая дверь которой напоминала вольер в зоопарке. Он сидел на жесткой, отполированной тысячами его предшественников скамейке и напряженно размышлял. Заявления о принадлежности к КГБ всегда проверяются. Пропустить такое мимо ушей слишком рисково. Значит, риск сведен к минимуму прямым приказом... Видно, эти двое не просто сынки, а сынки слишком больших людей. Защищать сильных – благодарное дело, а между милицией и КГБ идет постоянная борьба. Видно, разыгрывается большая игра, в которой ему уготована роль приносимой в жертву пешки.

Время шло медленно, к нему подсадили пьяного, отвратительно воняющего бродягу, тот молча повалился на пол и оглушительно захрапел. Волк поморщился. Но его новое положение обязывало привыкать к вони, железным решеткам и соседству бомжей и алкоголиков. Похоже, что в Школе не узнают, куда он пропал на пятнадцать суток. Ведь Гришка явно защищал этих обормотов, значит, он на их стороне! Кто же они такие, черт возьми?!

Через некоторое время у стола дежурного послышался шум.

– Да он герой! Он людей спас, там могло такое получиться! Мы бы на три часа закрылись, а вы знаете, какие это убытки!

– Он меня спас, меня лично! И в метро, а потом от хулиганов защитил! А вместо благодарности его арестовали! А хулиганы где?

– Товарищ капитан, я начальник станции, член партии с большим стажем, предупреждаю, мы будем жаловаться вплоть до ЦК!

Среди двух женских и одного мужского Волк узнал голос Лауры.

Сержант вывел его из камеры. Действительно, капитана осаждали Лаура, дежурная по станции и солидный мужчина в форме работника метрополитена.

– Разберемся, разберемся, – бубнил себе под нос капитан, заново просматривая объяснения и как бы машинально перебирая вещи задержанного. Его внимание привлекла надпись на крышке часов, он поднес их к глазам.

– Ничего себе! Откуда у вас часы товарища Грибачева?!

– Он мне сам и подарил.

– Сам подарил?!

Неизвестно, какой приказ получил капитан, но обстоятельства изменились настолько, что выполнять его дальше он не рискнул и набрал номер дежурного по Высшей школе.

– Есть такой Волков? А часы товарища Грибачева у него откуда? И вправду герой? Ну ладно, отпускаю. А материал вам направим, полюбуетесь на его геройство!

И, положив трубку, повернулся к Волку.

– Держи, герой, свои вещички и расписывайся, – толстый палец с коротко срезанным ногтем уткнулся в строку: вещи и ценности получил, претензий не имею.

Вдевая ремень в брюки, Волк вышел на улицу. Лаура взяла его под руку и прижималась всем телом, начальник станции и дежурная хвалили его и ругали милицейских бюрократов. Теперь он почувствовал себя героем.

– Как на качелях! – он широко улыбнулся.

– Что? – спросила Лаура.

– Вся жизнь – качели. То вверх, то вниз...

– Это точно! – Хотя на улице было прохладно, начальник станции снял фуражку и вытер вспотевший лоб.



Холеные боровы, которых помял Волк, оказались не просто обнаглевшими «сынками» начальников средней руки. Папаша одного заведовал сектором в ЦК КПСС, а второго – руководил Московским горкомом партии. На вершину партийного Олимпа власть КГБ не распространялась, да и вообще никакие законы этого уровня не достигали и «небожителей» не беспокоили.

– Бармен говорит, что ты с ними поссорился на личной почве, – глядя в сторону, сказал начальник курса майор Шепитько. – Вот и напиши, как все было. Про девушку напиши, про пиво...

Мешки под глазами и густые красные прожилки на картофелеобразном носу майора выдавали его душевные наклонности, но, когда начинались кампании по борьбе с пьянством, он выступал в первых рядах обличителей порока.

– А что девушка? Нас всегда инструктировали: маскироваться, использовать элементы прикрытия. Девушка и есть элемент прикрытия!

– Так и напиши, да про пиво не забудь. За какие деньги покупал валютное пиво, по какому курсу...

По тону офицера чувствовалось, что судьба курсанта Волкова предрешена.

– Я все подробно напишу. А надо будет – и позвоню куда следует! Статья восемьдесят восьмая на всех распространяется! И пивом ее не перебьешь!

Отдав майору объяснительную на двух листах. Волк пошел в общежитие. Он чувствовал свою правоту и не считал, что из него сумеют сделать козла отпущения.

«В случае чего – позвоню Грибачеву! – решил он. – Это как раз его епархия!»

В комнате Любавин поспешно натягивал вылинявшее трико.

– Выходим «в поле» на закладку тайника. Ты не идешь?

– Почему не иду? Как всегда...

Любавин если и удивился, то вида не подал.

– Тогда спускайся. Федька и Крыло уже готовы. Капитан Синицкий вывез четверку курсантов к Измайловскому парку. Все были одеты в поношенную неприметную одежду.

– Рабочие пары: Волков – Любавин, Федирко – Крылков, – объявил преподаватель. – Первая пара производит закладку, вторая – съем. Потом наоборот. Вопросы есть? Нет. Время пошло!

Волк неспешно двинулся по центральной дорожке. Любавин держался сзади, делая вид, что они незнакомы. На скамейках тут и там сидят люди, молодые мамы катают коляски вокруг фонтана. Расхристанная компания то ли школьников, то ли пэтэушников пьет пиво из бутылок, толкается, хохочет. Не годится. Тайник должен находиться в достаточно уединенном месте и иметь приметный ориентир, чтобы легко навести съемщика.

Волк свернул с асфальтированной аллеи, протиснулся сквозь пыльные кусты и вскоре добрался до чугунной ограды, вдоль которой шла линия электропередачи. Здесь царило запустение, пахло туалетом, и надо было все время смотреть вниз, чтобы не вступить в экскременты. Кое-где валялись использованные шприцы и презервативы. С шумом рванулся из-под ног облезлый пес и, проскочив сквозь пролом в заборе, поднял пыль на пустыре. Волк подошел к выбитым прутьям, примерился. Человек здесь тоже пролезет без особого труда. Это хорошо. Потому что к месту закладки желательно иметь несколько путей подхода.

Он кашлянул. Из-за кустов раздался кашель Любавина.

– Как там? – спросил Волк.

– Никого нет.

– Ты меня видишь?

– Нет, кусты мешают.

– Стой где стоишь. Если что – свистнешь.

Волк осмотрелся. С одной стороны – плотная стена кустарника, с другой – заброшенная стройка. Идеальное место для закладки! Остается выбрать хороший ориентир...

Он покрутился на месте, задрал голову, провел взглядом по черным проводам, перечеркивающим бледно-голубое небо. Поддерживающие их серые бетонные столбы напоминали заточенные карандаши, и только один заканчивался не острием, а короткой поперечиной, так что получалась буква Т. Когда он подошел поближе, то увидел еще одно отличие: железную опору-подставку. Да, это то, что надо!

Охваченный азартом игры, Волк проверился. Пахло смолой: в золе от костра стояла жестяная банка с застывшей черной массой. Здесь же валялись обрезки рубероида и неровные куски фанеры. Подозрительных запахов и звуков не слышно, лишь в тишине поскрипывают раскачиваемые ветерком деревья. Все спокойно.

Он извлек из карманов детский совок и контейнер. Контейнером может служить любой обыденный предмет, не привлекающий постороннего внимания: бутылка, пузырек, куриная косточка, выдолбленная ветка... В данном случае им была коробочка из-под гуталина.

Совком он принялся разгребать рыхлую землю под железной опорой. Особая глубина тут не нужна: десять-пятнадцать сантиметров, не больше... Как раз на десяти сантиметрах совок и уткнулся в мячик для настольного тенниса.

Волк резко отдернул руку и отшатнулся. Примятый целлулоидный шарик с набившейся в складки и трещинки землей произвел на него такое же впечатление, как противопехотная мина-лягушка, в которой уже щелкнул предохранитель подбрасывающего заряда. Спина вмиг взмокрела, и легкий летний ветерок ледяным холодом прошиб до костей. Игра закончилась: мальчик, понарошке расследующий убийство, наткнулся на всамделишный труп с перерезанным от уха до уха горлом. Потому что перед ним лежал чужой шпионский контейнер, замаскированный под обыденный, не привлекающий постороннего внимания предмет!

Конечно, не исключалось совпадение: может быть, в идеально подходящем для тайника месте случайно оказался обычный старый мячик, не содержащий внутри ни микропленки, ни исписанного тайнописью шелка... Но контрразведчиков специально учат не верить в случайности и не объяснять подозрительные признаки успокоительными причинами. Наоборот – если пахнет серой, они ищут дьявола.

Волк вытащил из-под рубашки миниатюрную рацию, но тут же спрятал ее обратно. Перед съемом эфир в зоне тайника может контролироваться противником. Он тихо свистнул. Кусты затрещали, из них вывалился озабоченный напарник.

– Черт, кажется, в говно вступил. Точно...

– Найди Синицкого, пусть срочно идет сюда!

– Ну чего ты раскомандовался! Перегрелся, что ли? Черт, новые босоножки...

– Давай быстро! «Три двойки»!

Код 222 обозначал тревогу и срочный сбор. Любавин взглянул ему в лицо, развернулся и ломанулся обратно сквозь кусты.

Через пять-семь минут Саша вернулся с преподавателем.

– Что тут у тебя?

Капитан присел на корточки, осторожно, не касаясь пальцами, осмотрел предполагаемый контейнер. Если заглянуть внутрь, то все сразу же станет ясно. Но даже курсант Волков знал, что этого делать нельзя, а Синицкий восемь лет проработал в московском управлении и был хорошо знаком со шпионскими ухищрениями.

– Закапывай! – приказал он. – Я иду звонить, а вы рассредоточьтесь и наблюдайте. Действуйте по обстановке, но лучше ни во что не вмешивайтесь. А сейчас уходим! Быстро!

Волк понимал, чем вызвана такая спешка. Тайник закладывается не на месяц, не на неделю и даже не на сутки. Между закладкой и съемом проходит обычно несколько часов.

Синицкий побежал искать телефон, а курсанты, замаскировавшись, взяли место закладки в кольцо. Любавин пролез в пролом ограды, перебежал пустырь и спрятался на стройке, откуда тайник был виден, как на ладони. Федирко залез под скамейку на соседней аллее, Крылков скрючился между деревом и вазой для цветов – оба могли наблюдать только за прилегающей территорией.

Волк вначале залег в полусотне шагов от Т-образного столба, так что железная опора находилась в поле зрения и пришедший за контейнером человек не мог остаться незамеченным. Но тут же понял, что вся их дислокация ни к черту не годится. Кольцо засады слишком широкое, съемщик на глазах у наблюдателей заберет контейнер и спокойно уйдет. Если броситься к нему или вызвать напарников, он успеет избавиться от улики. Секундное дело – надо только разжать пальцы и уронить контейнер. Поэтому расстояние следует сократить до предела, как при захвате «языка»...

Извиваясь змеей, он бесшумно подполз поближе, втиснулся под кусты в трех шагах от тайника, кусками фанеры и обрывками рубероида прикрыл ноги до пояса, притрусил туловище опавшими листьями и сухими ветками, измазал землей лицо, в волосы воткнул несколько веточек с зелеными листьями, потом спрятал под грудь кисти рук. Теперь главное – неподвижность. И Волк превратился в камень.

Сквозь пролом в заборе вернулся давешний пес, порыл лапой землю и улегся, свернувшись калачиком, прямо на тайнике. Шебурша крыльями, прилетел воробей и деловито зачирикал над головой. По другую сторону кустов послышались шаги, и птичка испуганно вспорхнула.

– Давай здесь, – послышался мужской голос.

– Нет, ты что, люди ходят, – ответил женский.

– Где ты видишь людей? Никого нет.

– Ну и что... В любой момент могут выйти, я боюсь... Лучше пойдем на стройку...

– Это далеко. И там ты тоже будешь бояться... Шаги постепенно удалялись. Волк впал в оцепенение. Замедлился ток крови, редкими стали удары сердца, расслабились мышцы. Время как бы остановилось. Так он мог лежать сутки, мог и двое...

Человек появился неожиданно, скорее всего, он протиснулся через дыру в заборе. Мужчина в легкой куртке, линялой клетчатой рубахе, черных растянутых брюках, с зеленым рюкзачком за плечами, к которому были пристегнуты складные удочки. Обычный советский рыболов. Хотя большинству советских рыболовов такие удочки не по карману. Из рюкзака он достал небольшую лопатку, прогнал собаку и, присев на корточки, заглянул зачем-то в распах куртки. Потом быстро копнул землю раз, другой, поймал откатившийся мячик, настороженно огляделся и вновь заглянул под куртку. Не очищая, сунул лопатку в рюкзак и, держа контейнер в кулаке, пошел вперед. Смотрел он почему-то не перед собой, а под куртку, поэтому не заметил вынырнувшую из кустов руку.

Сквозь тонкую брючину Волк намертво зажал костлявую щиколотку, сильно рванул. Раздался приглушенный вскрик, «рыболов» растянулся на земле.

– Лежи, сука, убью! – бывший разведчик привычно оседлал отчаянно вырывающегося съемщика и вцепился в не успевший разжаться кулак.

Сзади затрещали кусты.

– Голову ему оттяни, голову!

Чьи-то руки перехватили кулак «рыболова». Освободившейся рукой Волк вцепился задержанному в волосы и оттянул голову назад, чтобы не укусил воротник с ядом. Но тот и не собирался этого делать.

– Я американский дипломат! Я протестую! У меня в кармане дипломатический паспорт! – на чистом русском языке возмущался он.

– Вот что у него в ладони – контейнер! Лика, снимай! Перед лицом Волка появились исцарапанные женские ноги, щелкнул затвор фотоаппарата. Еще щелчок, еще...

– Вы были с Синицким? – спросила женщина. Волк кивнул.

– Поедете с нами понятым.

К ним подбежали еще несколько человек, задержанного поставили на ноги. Щелкнули наручники.

В специально отведенной комнате ближайшего отделения милиции «рыболова» обыскали. На шее у него висел сканер, контролирующий радиообмен на частотах милиции и КГБ. В безобидном целлулоидном мячике оказался завернутый в салфетку черный пластиковый кубик с торчащими в стороны блестящими проводками.

– Что это? – спросил Волк.

– Секретный микрочип, элемент военно-космической технологии, – коренастый мужчина со строгим лицом похлопал Волка по плечу. – Молодец, парень. Мы представим тебя к поощрению!

Несмотря на жару, мужчина носил светлый костюм и галстук. Ему было много лет – не менее тридцати пяти. Другие оперативники оказались ненамного старше Волка. Двое парней в легких «шведках» стояли за спиной задержанного и контролировали каждое его движение. Третий – в джинсах и легкомысленной цветастой майке писал протокол. Молодая женщина в короткой синей юбке и открывающей подтянутый живот белой блузке сидела на подоконнике и нервно курила. У нее были тонкие черты лица и четко очерченные пухлые губы. Перехватив взгляд Волка, она ответила ему долгим изучающим взглядом.

– А где наши ребята? – от неловкости Волк облизнул пересохшие губы.

– Так они сразу ушли, как мы приехали, – ответил старший оперативной группы. – Тебя поискали-поискали и уехали. Давно, как раз двенадцать протикало...

– А сейчас сколько? – Волк недоуменно взглянул на часы. – Шесть?! Ничего себе!

– Да, полдня пролежал как камень. Вон Лика с Геной ходили вокруг, а тебя и не видели и не слышали. Молодец! Закончишь учебу – просись к майору Сестринскому. Это я. Я тебя сразу старшим опером возьму!

– Я дипломат, я требую вызвать представителей посольства! – уныло бубнил съемщик.



– Приведя в закрытый бар незнакомую девушку, курсант Волков совершил серьезный дисциплинарный проступок, – докладывал майор Шепитько. – А потом приобрел валютное импортное пиво за советские рубли по курсу черного рынка. Это уже злоупотребление служебным положением, а может, и незаконные валютные операции...

Оперативное совещание проходило в кабинете начальника школы. Генерал-майор Лисанов сидел в новомодном вертящемся кресле под портретом Дзержинского и листал личное дело курсанта Волкова. Таких дел ему не приходилось держать в руках со времен работы заместителем начальника нелегальной разведки СССР. Расположившиеся вокруг заместители и члены партбюро не держали таких дел никогда.

– Через некоторое время, находясь в состоянии опьянения, Волков поссорился с гражданами Дерибасовым и Тверзловым, причинив им легкие телесные повреждения, после чего был доставлен в отделение милиции, где по этому поводу был составлен протокол.

Курсовой офицер замолчал. На несколько секунд в комнате наступила тишина.

– Что у нас на него есть? – повернулся генерал к своему заместителю по внутренней безопасности.

– Почти ничего. Только несанкционированное пользование картотекой. Он искал своего армейского сослуживца и командира. И почему-то командирскую жену, – доложил грузный, похожий на бульдога, подполковник Бровин.

– Слабовато! – Лисанов вздохнул. – Какие есть мнения?

– У парня хорошие оценки, положительные характеристики, его знают в Главке, – медленно произнес полковник Ламов. – У него боевая биография, государственные награды... В тот день он предотвратил аварию в метро, целая делегация пришла выручать его из милиции! Наконец, он задержал с поличным агента иноразведки! А те двое – законченные подонки! Сколько раз задерживались за драки, скандалы с милицией, проходили по делу об изнасиловании, только дело закрыли...

Секретарь партбюро Кочетков настороженно шевельнулся.

– Мое мнение – спрашивать надо не с Волкова, а с тех двоих! Да их папаш заодно! – полковник повысил голос.

– Не надо незрелых суждений, товарищ Ламов! – перебил Кочетков. Но тот уже «завелся».

– И кстати, вполне возможно, что с них действительно спросят! Волков – скромный парень, он никогда не хвастает орденами или знакомством с Грибачевым. Но стоит ему позвонить...

Шепитько сделал шаг вперед.

– Такое намерение высказывал. Так и сказал: позвоню куда следует!

Офицеры переглянулись. Очередной дряхлый Генсек вот-вот собирался отойти в мир иной, наиболее вероятным преемником считался Грибачев. Да и без того эта фигура покрупнее папаш Дерибасова и Тверзлова! В их практике еще не было случая, чтобы обычный курсант имел выходы на такой уровень... Да и генералу Лисанову такая возможность даже не снилась!

– С учетом всех обстоятельств предлагаю ограничиться этим обсуждением, – после короткой паузы подвел итог начальник школы. На том и порешили.

Но когда Лисанов и Кочетков остались наедине, обсуждая, что написать в официальном ответе, секретарь партбюро неодобрительно покрутил головой.

– Во всем должен быть порядок и единообразие. Одно исключение ставит все с ног на голову, – он ткнул пальцем в личное дело курсанта Волкова. – И тогда уже порядку не бывать. Чувствую, что у нас еще будут проблемы с этим... парнем.

– Пожалуй. При подборе кадров исключений быть не должно.

Генерал еще раз вздохнул и кивнул головой.



Волк ожидал приговора на скамейке у главного корпуса.

– Куда ты смог спрятаться? – не уставал восторгаться Федирко. – Мы, правда, близко не подходили, но там-то и мест потайных нет! Словно шапку-невидимку надел!

– Как учили...

– А эти двое влюбленных разыгрывали. Вроде трахаются. Только, по-моему, они и взаправду трахались! – вытаращив глаза, сообщил Любавин.

– Да брось! Какие двое? – Волк вышел из тягостного оцепенения.

– Ну парень с девчонкой из Управления! Такая, в синей юбке. Они вроде для маскировки, но слишком уж натурально! А что, это разрешается! – со знанием дела подтвердил Федирко. – Когда особо важное задание – все по-настоящему! Специальный приказ есть.

Волк улыбнулся.

– И тебя с этим приказом ознакомили?

– Ознакомили, ознакомили, не сомневайся! – Федирко похлопал его по плечу.

– И меня тоже ознакомили, – вмешался Любавин. – Там еще написано, что после задержания иноразведчика участники операции всю ночь пьют и гуляют с девочками! Причем в обязательном порядке!

Волк с благодарностью обнял товарищей за плечи. Они искренне старались взбодрить его и отвлечь от тягостных мыслей. Крылков же сослался на занятость и пошел писать реферат. Да и остальные ребята старались не подходить близко к опальному курсанту.

Из стеклянной двери вышел майор Шепитько. Он имел озабоченный вид, но, когда подошел поближе, расплылся в дружеской улыбке.

– Прыгай до потолка, Волков, и скажи спасибо своему курсовому! С большим трудом сумел тебя отстоять. Генерал был настроен на отчисление, но я сражался насмерть! И полковник Ламов меня поддержал... Так что решили оставить. Учись!

Майор постоял, очевидно, ожидая благодарности, но Волк только чуть заметно улыбнулся.

– Ну ладно... С тебя причитается! И больше так не чуди. Надо знать – когда можно лезть на рожон, а когда нет...

Шепитько повернулся и, надев маску озабоченности, пошел к столовой. Судя по тому, что его перевели в Школу с оперативной работы за безынициативность и отсутствие показателей, он никогда не лез на рожон. И ничего – дослужит пару лет и выйдет на майорскую пенсию...

– Волк, эй, Волк, ты что, заснул? – Федирко с силой потряс его за плечо. – Ты рад или нет?

– Да вроде рад... Хотя чему? Если бы вину чувствовал, а меня простили, тогда конечно...

– Хватит философию разводить! Могли выгнать, но не выгнали. Вот и повод веселиться!

– Короче, вечером приступаем к выполнению специального приказа, – удовлетворенно констатировал Любавин.

– Нет, парни, у меня свидание. А вам спасибо! Большое спасибо!

– Нам-то за что, – хмыкнул Федирко. – Вот Костик – настоящий друг. Смотри, как он за тебя радуется...

К скамейке вприпрыжку спешил сияющий Крылков.

Лаура жила в восемнадцатиэтажной крестообразной башне недалеко от метро. Кодовый замок, комфортабельный скоростной лифт, светлые, выложенные узорчатой плиткой площадки, стерильная чистота просторных коридоров... В подземном переходе Волк купил пять роз с тугими бордовыми бутонами и чувствовал себя довольно уверенно, но сейчас уверенности поубавилось. Как скромная медсестра-разведенка попала в такой дом? Надо было еще шампанского взять для солидности...

Многократно вытерев ноги о влажную, тщательно расправленную тряпку, он наконец решился позвонить. Послышались быстрые шаги, щелкнул замок. На пороге стояла Лаура в облегающем красном платье и белых туфлях на высокой «шпильке». Тех самых, из метро. На левой должен быть сильно поцарапан каблук.

– Ой, шикарные розы! – воскликнула она. – Мама, посмотри, какие цветы принес Володя!

Из кухни вышла высокая статная блондинка, почти сохранившая девичью фигуру. Но раздавшаяся талия и начинающая увядать кожа лица предательски выдавали возраст. В руке женщина держала незажженную сигарету.

– Да-а-а, хорошие, – задумчиво протянула она, поплотнее запахивая тесноватый халатик и испытующе вглядываясь в лицо гостя. Таким взглядом встречал посетителей швейцар «Метрополя» дядя Коля. – И кавалер ничего... Если, конечно... Ладно! Меня зовут Александра Сергеевна. Проходи, красавчик!

Квадратный холл и две просторные комнаты с огромными окнами соответствовали общему великолепию здания, но мебель была довольно скромной, как в панельной пятиэтажке. Словно получали квартиру одни люди, а обставляли другие – совсем иного достатка и возможностей.

И другого вкуса... Необычные шторы, скромная, но явно дорогая акварель на гладкой стене, маленькие статуэтки на серванте... Волк подошел ближе. Пластмассовая пизанская башня, угольно-черная сова с желтыми глазами, убранная золотыми лентами стеклянная елочка, бронзовая волчица... В магазинах такие не продаются! И стол накрыт непривычно: вместо обязательной гостевой белой скатерти по полированной столешнице разбросаны яркие салфетки, на которых стоят тарелки и бокалы.

Лаура достала из холодильника бутылку шампанского и магазинный торт с двумя ядовито-красными розочками из крема. Александра Сергеевна сидела в шезлонге на балконе и курила. Волк встал в дверях. Он никогда не смотрел на Москву с шестнадцатого этажа.

– Красиво...

Рядом возвышалась еще одна бордово-голубая крестообразная башня, внизу чернели прямоугольники крыш обычных девятиэтажек, вдали виднелась чудом сохранившаяся многокупольная церквушка, по проспекту Вернадского неслись плотные потоки маленьких, как муравьи, машин.

– Из-за этой красоты всех жильцов проверяли на благонадежность, – Александра Сергеевна раскачивала ногой с повисшим на пальцах золотистым шлепанцем. Ногти у нее были ровно подстрижены и покрыты перламутровым лаком. Волк замер, не в силах отвести взгляд. Ассоциативная связь молнией пронизала слои памяти и угодила в болезненное, глубоко спрятанное в сознании воспоминание. Два времени наложились одно на другое, а он оказался посередине, не понимая, в какой реальности находится.

– Что?

– Правда проверяли, – подтвердила Лаура. – Видишь, трасса как на ладони. А по ней идут правительственные кортежи в аэропорт и обратно. Так что в нашем доме должны жить только благонадежные граждане, которым не придет в голову выстрелить в кремлевский лимузин!

– Что за чушь! – Волк искренне рассмеялся. – С такой дистанции никто не попадет в движущуюся цель. Разве что «ПТУРСом»... И то вряд ли. К тому же его не установишь на балконе. Не говоря уже о том, что такую штучку нигде не достанешь!

– А твой кавалер хорошо разбирается в предотвращении политических покушений, – ядовито сказала Александра Сергеевна и бросила окурок с балкона. – Где вы этому научились, молодой человек?

– Обращению с «ПТУРСом» – в армии. А в остальном, о чем вы говорите, боюсь, я ничего не смыслю.

– И он находчив... Молодец, красавчик! Взгляд Александры Сергеевны пронизывал, как рентген. Волку стало неловко.

– Давайте пить шампанское! – Лаура протянула ему бутылку. – Володя, открывай!

Волк проголодался и предпочел бы котлеты, отбивную, жареную картошку или яичницу, но пришлось набивать желудок жирным, приторно-сладким тортом, который хотелось запить чаем или, на худой конец, обычной водой. Но чай не предлагали, воду просить было неудобно, а сладкая пузырящаяся газировка только усиливала жажду.

Когда шампанское закончилось, он с облегчением перевел дух, но Лаура тут же достала новую бутылку. Это уже было свыше его сил. Улучив момент, он вышел в ванную и напился прямо из-под крана.

Вторую бутылку Александра Сергеевна выпила практически в одиночку. Лицо и шея покрылись красными пятнами, глаза горячечно заблестели. Вначале разговор шел на общие темы, потом она стала расспрашивать Володю о его учебе на юрфаке. И совершенно неожиданно заявила дочери:

– Он из КГБ. Сто процентов!

Волк почувствовал себя так, будто с него принародно сняли штаны. Лаура успокаивающе взяла его за руку.

– Перестань, мама, ты опять за свое? У тебя все из КГБ. Помнишь, ты даже сантехника заподозрила?

– И не зря, – упорствовала Александра Сергеевна. – Он ведь больше не пришел! И до этого приходил совсем другой. Значит, я оказалась права!

– Не обращай внимания, – наклонившись к Волку, шепнула Лаура, и он ухом ощутил прикосновение ее губ. – У нее мания преследования. Особенно когда выпьет. Но она скоро уйдет...

Это прикосновение и похожая на обещание фраза возбудили Волка. И вместе с тем зародили тревогу.

Уже несколько раз попытки сблизиться с женщиной заканчивались неудачей. С красивой и стройной медичкой Ниной он встречался почти месяц, когда они танцевали в баре и он сквозь одежду ощущал горячее упругое тело, то буквально сгорал от желания. Но в убогой комнатке студенческой общаги девушка сняла сапоги, явив на свет заношенные колготки с большой дыркой на пятке, и желание мгновенно улетучилось, вытесненное другим – оказаться как можно дальше и от этой комнаты и от Нины... Он поспешно и постыдно бежал, несказанно удивив девушку, да и приятелей, никогда не обращавших внимания на такие мелочи.

С дородной официанткой Вероникой вышло еще хуже: он уже раздел ее догола и принялся нетерпеливо ласкать крупное тело, когда вдруг почувствовал мускусный запах – то ли едкого пота, то ли еще каких-то выделений. Запах усиливался, густел, он пропитывал все вокруг – воздух, одежду, его собственное тело... Казалось, что это он сам так отвратительно потеет, и хотелось немедленно плюхнуться в ванну, густо намылиться и жесткой мочалкой содрать с себя зловоние вместе с кожей... Его активность резко упала, озабоченная Вероника прибегла к минету, но успеха не добилась. Дело вновь кончилось ночным побегом через весь город. Тошнотворный запах преследовал его и на улице, и в троллейбусе, и в метро, и в душе. Он извел целый кусок мыла, но мускусная вонь мучила его до полудня, хотя никто из окружающих ее не чувствовал. И снова Федирко удивлялся: «Чего ты дурью маешься? Ну, п... вонючая у бабы, это бывает. Тебе же на ней не жениться! Делай свое дело и иди мойся. Чего привередничать?»

Сам Волк знал, чем вызвана такая привередливость. Если бы его сексуальный дебют состоялся с Ниной или Вероникой, то скорей всего, и он считал бы порванные колготки или вонючий секрет тела не имеющими значения мелкими бытовыми деталями. Но Софья Васильевна приучила его к совершенно иным стандартам... Те женщины, которые попадались ему после нее, даже близко до них не дотягивали. Больше того, они и не подозревали, что такие стандарты существуют...

Софья... Аккуратная, чистоплотная, с гладкой ароматной кожей и нежными, пахнущими кремом ногами... Впрочем, когда ее ноги пахли пылью и обувной кожей, это ничего не меняло: они все равно были самыми лучшими в мире! С Софьей не сравнится ни одна женщина. И Лаура тоже. С этой мыслью он уже примирился. Главное, чтобы разница не была слишком убийственной. Иначе он вновь потерпит фиаско...

Вскоре Александра Сергеевна стала собираться. Подкрасившись в ванной, она вызвала дочь в другую комнату и вышла в ее туфлях. Высокие каблуки стройнили полные икры, узкая черная юбка и белая блузка подчеркивали достоинства фигуры, макияж освежил кожу, красные пятна исчезли. Женщина помолодела лет на десять.

«Красивая», – подумал Волк.

Александра Сергеевна перехватила его взгляд и довольно улыбнулась.

– Аривидерчи, красавчик! У меня дежурство, – небрежно помахав рукой, она перебросила через плечо белую сумку на длинном ремне и упругой походкой направилась к двери. Звонко щелкнул замок.

– Не думал, что так одеваются на дежурство, – сказал Волк, деликатно умолчав о выпитой Александрой Сергеевной дозе шампанского.

– Не обращай внимания. Мама очень болезненно переживает одиночество и хочет устроить личную жизнь. Но не говорить же об этом вслух...

Теперь Лаура была в золотистых шлепанцах, явно не подходящих к вечернему платью. Похоже, это ее совершенно не смущало. Вот если бы Софья переобулась, то наверняка сменила бы и наряд...

Лаура включила «Спидолу», прошлась по диапазонам в поисках подходящей музыки. Наконец из динамика полилась тягучая восточная мелодия.

– Потанцуем?

Девушка прижималась к нему всем телом, пушистые волосы щекотали Волку лицо. От них пахло травяным шампунем, и, судя по всему, ожидать неприятных неожиданностей на этот раз не приходилось. И все же он действовал осторожно, будто имел дело не с девушкой, а с миной-сюрпризом: опасливо поцеловал гладкую щеку, потом ухо, потом шею... Нет, все в порядке – только запах духов и чистой кожи. Волк расслабился, сильней прижал к себе хрупкое тело, нащупал послушно раскрывшиеся губы. Рука скользнула под юбку.

– Не надо...

Волк замер, будто уперся в невидимую преграду. Может, она еще девочка? Вот будет номер!

– Почему «не надо»?

Лаура молчала.

– Почему?

– Ну... Мы еще мало знакомы...

– И только?! Тогда надо познакомиться поближе...

Легко, как тренировочную куклу для борьбы. Волк поднял девушку и отнес на накрытый гобеленом диван.

– Где у тебя застежка?

– Здесь, на боку...

Платье полетело в сторону. Лифчика под ним не оказалось, и Волк поцеловал крохотную грудь с розовым пупырышком соска, потом россыпь родинок, спускавшихся по животу, довольно ловко стащил узенькие трусики из прозрачного гипюра. Лаура закрыла глаза. Лобок у нее был коротко подстрижен – это специально для секса, вот тебе и «девочка»... Волк развел вялые, податливые ножки, рассматривая миниатюрную, словно детскую, промежность – из небольшой щелки в коричневатой коже вытарчивали розовые складки. Волку почему-то вспомнилась шаурма в чайной Рохи Сафед: из свернутой лепешки похоже выглядывали обрезки свежепожаренной баранины. Только эта «шаурма» слишком маленькая, на миг он даже засомневался: устроено ли там все так, как надо, и поместится ли туда то, что должно поместиться?

– Не рассматривай так, – сдавленным шепотом сказала Лаура. – Мне стыдно...

«Интересно, – подумал Волк. – Подстриглась специально для того, чтобы смотрели, а теперь „стыдно“!»

Неразобранный диван узок для упражнений подобного рода, Волк принялся неловко громоздиться сверху, но ничего не получалось, пока Лаура не помогла, забросив одну ногу на спинку дивана, а второй обхватив его торс. Опасения оказались напрасны: там, внизу, у нее все было устроено так, как надо, и он сразу попал туда, куда стремился. Лаура ритмично подергивалась ему навстречу, диван отчаянно скрипел, и Волку вдруг пришла в голову мысль, что расшатали его именно такие упражнения.

Лаура начала всхлипывать. У Волка вдруг сильно забурчало в животе, он напряг пресс, пытаясь взять под контроль бунтующие кишки. Но партнерша ничего не слышала: она уткнулась головой ему в грудь и тихо подвывала, будто плакала. Все было настолько не похоже на близость с Софьей, что казалось, будто сейчас он занимается совсем другим делом. Там была битва, яростная схватка, в которой измотанные стороны находили отдохновение и в которой не оказывалось победителей. Сейчас он владел маленькой беззащитной девочкой, он был всемогущим господином, а она – покорной рабыней. И осознание своего могущества дало толчок к развязке: Волк застонал, а его рабыня громко всхлипнула и забилась в конвульсиях.

Некоторое время они лежали неподвижно, потом Волк повернулся и, не удержавшись, скатился на пол.

– Надо было сразу тут устроиться...

– Я люблю тебя, – прерывающимся голосом сказала Лаура.

– Что?

– Я те-бя-люб-лю! – по слогам произнесла она. – И ты должен сказать мне правду...

– Какую правду?

Волку было не до откровений: кишечник крутило все сильнее, он даже покрылся испариной, проклиная жирный торт, шампанское и сырую воду.

– Ты имеешь отношение к КГБ? – Лаура легла на бок и взглянула на него в упор. – Можешь не отвечать, и так видно... Ты покраснел и вспотел!

– Да вы что, с ума посходили? Просто мне в сортир надо! – в крайнем раздражении воскликнул он и ринулся к Двери, украшенной небольшим пластмассовым горшком. – Откуда у вас эта мания?! – в сердцах спросил он, вернувшись в комнату. – Почему вы с матерью зациклились на КГБ? Сколько таких, как ваша, семей по Москве, неужели вы думаете, что за всеми следят? Но зачем?

– Конечно, не за всеми, – пальцы Лауры нервно тарабанили по дивану. – Но мама была одной из первых советских гражданок, вышедших замуж за иностранца. В шестьдесят третьем году это было равносильно измене родине! Ее лишили гражданства и вообще попили много крови... А потом, когда она развелась с отцом и мы вернулись, – все повторилось. В нас подозревали шпионок, с большим трудом выдали советские паспорта... Так что наша «мания» имеет под собой основания!

– Подожди, подожди... Твой отец – иностранец?!

– Да. Урбано Маркони – инженер макаронной фабрики во Флоренции.

– А ты итальянка?!

– Ну конечно! Так и записано в паспорте. Мне предлагали изменить национальность и взять фамилию Маркова, но тогда отец перестал бы платить алименты... Что с тобой?

– Да нет. Ничего...

Курсанту Высшей школы, как и любому сотруднику контрразведки, категорически запрещалось вступать в неделовые контакты с иностранцами. Если все-таки это происходило, он был обязан немедленно написать рапорт руководству с изложением всех обстоятельств происшедшего. А обстоятельства «контакта» с Лаурой дадут стопроцентное основание для увольнения со службы...

– Ты мне так и не ответил.

– Хорошо. Я не работаю в КГБ. Просто после армии я поступил в школу КГБ и сейчас заканчиваю первый курс. С тобой я познакомился чисто случайно, и о том, что ты итальянка, узнал только сейчас.

– У меня с самого начала было подозрение... Да и мама сразу определила...

– Но ведь все это просто совпадение, стечение обстоятельств!

– Совпадение...

Лаура резко села, подтянув колени к подбородку. Распущенные волосы накрыли голые плечи и неразвитую грудь. Тонкие ноги были плотно сдвинуты, но Волк все равно видел маленькие бледные ягодицы.

– Это ведомство преследует нас всю жизнь. Мы вздрагиваем от одного его названия. Вокруг нас постоянно крутятся его люди. И наконец появляешься ты. Ты тоже оттуда. И это ты называешь совпадением?

Она уткнула лицо в колени и заплакала. Сначала тихо, потом все громче.

– Перестань! Ты убедишься, что это совпадение. И перестанешь бояться КГБ. Я хочу на тебе жениться! Ты слышишь? Ты пойдешь за меня замуж?

Он сам не ожидал, что скажет это. Но не пожалел о вырвавшихся словах.

– Жениться? – Лаура вскинула голову. Тушь вокруг глаз размазалась, по щекам протянулись черные полоски. – Ты смеешься? Кто же тебе разрешит жениться на итальянке?

– А кто запретит! И кстати, ты знаешь, что я сам немец?!

– Как немец? Ты шутишь?

– Нет. Родители из Поволжья, в войну их высылали в Казахстан, только в шестидесятых вернулись. Губы Лауры дрогнули.

– С ума сойти! Если ты не врешь... Получается какой-то анекдот!

Девушка засмеялась. Глядя на нее, расхохотался и Волк.

– Я хочу есть. Ты покормишь меня чем-нибудь?



В очередном письме отец написал, что собирается в командировку в Москву. Волк озадаченно почесал в затылке. Родители были уверены, что он служит сверхсрочную. Может быть, поэтому он все оттягивал поездку в Тиходонск: слишком многое пришлось бы объяснять... И вот судьба положила конец отсрочкам.

Через неделю Волк встретился с Генрихом у входа в гостиницу «Пекин». Отец хорошо выглядел: в костюме, при галстуке, со своими обычными педантичными манерами и добавившейся уверенностью он был похож на импозантного иностранца. Трудно было поверить, что когда-то он ходил с нехитрым инструментом по тиходонским трущобам, чинил бачки и прочищал унитазы, что какие-то алкаши били его в подворотне...

Отец и сын обнялись.

– Ты очень повзрослел, Владимир. И чувствую, что встал на ноги. Жениться не надумал?

Генрих широко улыбался. Он явно обрадовался встрече.

– Ты угадал. Сегодня или завтра познакомлю с невестой. А что у тебя за дела в Москве?

– Совещание по линии коммунального хозяйства. За эти годы я сделал неплохую карьеру. Даже поступил в заочный институт, через год получу диплом! Приличная зарплата, премии, я даже уговариваю маму оставить работу. Но она не хочет: не привыкла сидеть без дела. Она очень скучает по тебе и мечтает, что ты вернешься. Тогда можно остаться дома и воспитывать внуков. Такое возможно?

– Не знаю. Вряд ли. Хотя жизнь по-всякому оборачивается.

Волк привел отца в бар «Метрополя», стремящийся загладить вину Гриша быстро зажарил в гриле цыпленка, сделал свежие салаты и выставил четыре бутылки «Баварского».

– Видишь, какая пена? – гордо спросил Волк. – Давай за то, что мы все же выпили «Баварского»! Генрих жадно осушил стакан...

– Хорошее пиво. Но лучше расскажи о себе. Судя по письмам, служба у тебя была довольно спокойной.

– Да, грех жаловаться...

– Очень хорошо, что ты не попал в Афганистан. Просто повезло.

– Да, очень повезло.

– Ты не очень разговорчив. И совсем не похож на сержанта-сверхсрочника. Кто ты, Вольдемар? И почему мы пишем письма какому-то Волкову?

Волк отхлебнул глоток, второй, третий... Но вскоре в стакане остались только белые хлопья пены, и он со стуком опустил его на стол.

– Теперь я Владимир Григорьевич Волков. Вот...

В баре никого не было, и он протянул отцу раскрытое удостоверение. Тот долго читал документ, потом медленно закрыл и протянул обратно. Вид у него был какой-то потерянный.

– Это невероятно. Мы всю жизнь боялись этой организации, а ты пошел в нее работать... И даже переменил имя! А как же наш род?

– Брось, отец! – Волк налил еще пива и оторвал хрустящее крылышко цыпленка. – Я, конечно, не похож на сверхсрочника. Но и ты мало похож на служащего коммунального хозяйства. Кстати, их селят по окраинным клоповникам типа «Зари» и «Алтая». А в «Пекине» живут командированные в ту самую организацию, которой ты всю жизнь боялся! Так что не надо драматизировать. Пей лучше пиво и ешь, ты наверняка проголодался...

Генрих выпил пива и поковырялся в цыпленке. Настроение у него было испорчено.

– Я не заслужил этих упреков, Вольдемар. То, что я делал, я делал только из страха. И из желания добиться благополучия семье. Тебе – в первую очередь. И я хотел оградить тебя от всего этого... А ты по доброй воле сделал свой выбор. И мне это очень горько!

Волк вспылил. «А дяде Иогану не горько?» – в последний миг он сдержал навернувшуюся на язык фразу. Правильную вроде бы фразу, но неверную и дьявольски несправедливую.

Из незарастающей раны памяти просочились незабытые ощущения безысходности и неотвратимости, понимание непоправимости ошибки и гнетущий страх перед предстоящей расплатой. Вновь материализовался маленький мальчик, плачущий в зассанном сортире коммунальной квартиры в тщетной надежде спрятаться от карающего монстра, жаждущего отправить его в трудколонию или тюрьму. Мальчик был беззащитен перед чудовищем, у него не было ни одного шанса, но отец, как сказочный богатырь, пошел и победил дракона. Правда, для этого Генриху пришлось заложить свою душу...

– Когда-то я мечтал жить в квартире с отдельным туалетом, – тихо сказал Волк. – Чтобы было место уединиться...

– Что? Ах да... Коммуналки признак бесчеловечности строя. Он всегда так говорил.

– Кто?

Волк уже и сам понял, о ком идет речь. Понял еще до того, как у отца страдальцески дрогнули губы.

– Иоган. И в этом я с ним полностью согласен. Тут есть водка?

Они просидели в баре еще полтора часа, за это время Генрих выпил бутылку «Столичной».



Сотрудник контрразведки не может по своему усмотрению жениться на ком попало. Жены – это тыл КГБ. Их кандидатуры тщательно проверяются, с каждой беседует сотрудник кадрового аппарата, и только если невеста удовлетворяет всем требованиям, начальство может дать санкцию на обзаведение семьей. Все это Волк прекрасно знал. Как и то, что кандидатура Лауры является заведомо непроходной. Но предложение сделано, невеста и Александра Сергеевна познакомились с отцом, обговорены сроки свадьбы. Теперь просто невозможно дать задний ход...

Через месяц, сдав экзамены за первый курс, новоиспеченный второкурсник Волков подал рапорт о своем намерении жениться на Лауре Маркони. Для руководства Школы эта весть оказалась подобна разорвавшейся бомбе. Курсант строгорежимного учебного заведения КГБ – немец, который женится на итальянке! Такое не могло присниться даже в кошмарном сне!

– Да он просто издевается! – генерал Лисанов ударил по столу кулаком. – Смотрите, что пишет: «уроженка города Флоренция Республики Италия»! Это же вызов, насмешка! А он знает, что его будущая теща была валютной проституткой? Одной из первых в Москве?

– Нет, – Бровин покачал головой. – Он бы обязательно рассказал друзьям. Они обсуждали эту тему.

– Может, вам не все передали... Кто его освещает?

– Крылков. Очень дотошный и старательный парнишка. Он не упускает ни одной мелочи.

– Тогда, может, рассказать ему все, открыть глаза? Пусть найдет другую девчонку. Зачем ему эта Маркони? Блядство по крови передается, значит, будут проблемы и в семье, – миролюбиво сказал Кочетков, глядя на портрет Грибачева, недавно повешенный над столом начальника Школы. Новый Генеральный секретарь либерально улыбался.

– Бесполезно! – Бровин покачал головой, хотя тоже видел портрет. – У него амбиций выше головы. Он прекрасно понимает, что согласия на такой брак никто не даст, Это демарш!

Собравшиеся переглянулись. Все было ясно. Парень перегнул палку: за определенной чертой его козыри не играют! Если систематически напиваться, волочиться за юбками, терять служебные документы, выбалтывать государственные секреты или жениться на иностранках, то даже Генсек не распорядится держать тебя на службе! Если, конечно, он не твой родной папа. А может, и папа не распорядится...

Оставалось решить, как оформить дело. Причина увольнения должна быть совершенно нейтральной и веской. Обычно в качестве таковой выступает состояние здоровья.

– Он боксер, нос разбит, – сказал Бровин. – Искривление носовой перегородки наверняка есть на самом деле...

– Нет, не будем доводить до крайности, – неожиданно сказал генерал. – Он хорошо учился, закончил первый курс, у него много заслуг... Зачем увольнять из органов? Пусть переводится в «наружку» и работает, приносит пользу Родине! Поручите Ламову переговорить с ним, чтоб не было обид. Любовь любовью, а инструкции надо выполнять! Он поймет.

Глава 2.

Наблюдением установлено...

– Во, гляди, в подъезд заскочил! Опять в сорок пятую... Ну хрен с ним, хоть отдохнем малость... Клим, протяни вперед и развернись – он же обратно пойдет. Володя, фиксируй время: двенадцать тридцать две...

Неприметная серая «Волга» с тонированными стеклами притерлась к бордюру, спрятавшись за громоздким мебельным фургоном. На самом деле это спецмашина. Под капотом – форсированный двигатель на сто восемьдесят сил, в багажнике – многодиапазонная рация, позволяющая держать связь с дежурным и отдельными наблюдателями. Многоопытные гаишники таких чудес никогда не видели. И не увидят: у старшего группы есть особый пропуск «контроль запрещен».

– Так нормально, Михал Иваныч? – спросил сержант Клименко. Ему было двадцать семь. Шустрый, белобрысый, в куртке из кожзаменителя, на вид – обычный тертый московский водила.

– Сдай чуть назад и выверни влево, – скомандовал сидящий рядом с ним капитан Лазаренко – здоровенный мужик с ногами сорок пятого размера, огромными ладонями, крупной, как узбекская дыня, головой и резкими, грубо вылепленными чертами лица... В группе он был старшим не только по должности, но и по возрасту – уже при Волке отметил тридцать третий день рождения.

– Во, вот так! Выйдет – мы его щелкнем...

Младший наблюдатель прапорщик Волков с ручкой в руках неловко скрючился на заднем сиденье.

«В 12.32 „Лохматый“ заш. в д. № 87 по ул. Курчатова, где в кв. № 45 прож. „Лисица“, – заполнил он очередную строчку в дневнике наблюдения. Вечером по отрывочным записям составляется подробный отчет, снабженный для наглядности несколькими фотографиями.

Вряд ли снимок выходящего из подъезда сутулого всклокоченного парня с диким взглядом будет иметь оперативную или доказательственную ценность, но, когда «Кучерявого» возьмут за жопу, эта невинная карточка сыграет свою роль: создаст у него впечатление, что органам известно все...

Волк спрятал ручку и сел поудобнее, чтобы не мешала надетая под одежду аппаратура.

– Михал Иванович, а за что их в разработку взяли? Что они сделали?

– Да что обычно. Читают всякую херню, пишут... Лазаренко вздохнул:

– Надоело мне ерундой заниматься... Одно дело – искать гадов, что бомбу в метро взорвали, другое – ждать, пока какой-нибудь иностранец нашу Клавку оттягивает, да еще принимать это за шпионаж! Или этих никчемных полудурков пасти... Удивляюсь: неужели в стране серьезных дел не стало?

– Я выключу движок, чего зря бензин жечь? – сказал Клименко. – Они ж выделяют по норме, что зимой, что летом одинаково. А на печку не рассчитывают! Потом спидометр сверяют, перерасход! И каждый раз грозятся премиальные снять...

– Интересно, хоть в это воскресенье выходной дадут? – ни к кому не обращаясь, спросил Волк.

– Догонят и еще дадут! – огрызнулся водитель. – Опять погонят на какой-нибудь митинг. И откуда они все повылазили? Спорят, что-то доказывают, слюной брызжут...

– Да они просто больные люди. Их лечить надо, – сказал Волк.

– Лечить их теперь запрещено. Нынче гласность и демократия, – буркнул Михаил Иванович. – Мне бы квартиру получить – и гори оно все огнем! К майским обещают сдать, только разговоры пошли, что это не для всех, а для начальства. Дом хороший, красивый, метро рядом – может, так и выйдет...

– А очередь? Что они, просто возьмут и на очередь наплюют? А как же демократия? Или на нас она не распространяется? – разгорячился Волк. Его происходящее кровно касалось, так как он совсем недавно стал на квартучет и был последним в списке.

– А у нас две очереди. Одна большая – для всех, вторая маленькая – для руководства и к ним приближенных, – пробурчал Михаил Иванович. – Хочешь жить, как человек, – стремись в очередь маленькую. Правда, тогда на собраниях не вякай, с начальством соглашайся, придется и жопу полизать – куда деваться... Да это не только с квартирами. Должности, звания, награды... Их тоже не за заслуги, а за услуги дают. Вот ты, Володя, хоть грудью амбразуру закрой – хрен тебе орден повесят!

– У меня есть орден. Даже два. Две «Звездочки»!

– Ух ты! У меня только один. У тебя тоже за Афган?

Волк помотал головой.

– А за что?

– Не могу говорить.

– Ну все равно за боевые, за кровь! А начальство небось и «Знамя» получило... Точно?

– Откуда вы знаете?

– А чего тут знать? Даже у этих диссидентов пархатых есть белые люди и подсобники, кто черновую работу делает. Мы же все видим! За одним машина приходит, и он раскатывает: то в посольство на прием, то к журналистам ихним на интервью. Костюмчик справный, ряшка сытая, «голоса» разные про него через день передают – какой он герой и все такое... Нас он не боится, даже башку назад не поворачивает! А другой – нищий, задроченный, без завтрака и обеда мотается пешком по городу, как воробей клюет свою правду по помойкам, да все опасается, осматривается. И никто про него в газетах не пишет, никто его не знает, а если сажать начнут – его первого и законопатят! За что он борется, бедняга? Против чего, понятно – против власти ненавистной. А вот за что? Чтобы свои же дармоеды на шею сели? Так ему еще хуже будет!

– Они пусть сами разбираются! А мне с тещей жить осточертело!

– Не жить, а проживать! – усмехнулся Лазаренко и запахнул длинное серое пальто-реглан. – Хотя всяко бывает... Клим, включи печку, а то ноги мерзнут!

Капитан как в воду глядел. Александра Сергеевна явно проявляла к зятю далеко не родственный интерес: то купалась при неприкрытой двери, то выходила на кухню в прозрачном пеньюаре... И у нее была очень неплохая фигура.

– Пока проживаем, – поправился Волк. – Но если не отселимся вскоре – неизвестно как оно обернется...

– Тебе же новый Генсек срок наметил: к двухтысячному году все получат по квартире! Хер бы только стоял к двухтысячному году – а то в новой отдельной и детей заделать нечем будет! Зато построили социализм с человеческим лицом. Я как слышу эти слова, сразу жопу представляю. Лучше б квартиры строили!

– Ну вы скажете, товарищ капитан... Наши поднадзорные и то не все такие смелые...

Волк чувствовал себя неловко. Что это, грубая прямолинейность или провокация? Одно дело – треп работяг в пивной, совсем другое – беседа оперативников в спецмашине КГБ!

– Подожди... С этой гласностью скоро они совсем героями станут. А я не особо смелый, хотя дворец Амина штурмовал... Просто наши машины прослушкой не оборудуют. Это ведь мы всем «жучков» загоняем. А нам кто поставит?

«Надо будет – найдут, – подумал Волк. – Да и зачем техника, если нас здесь трое? Знают двое – знает свинья...»

– С Климом мы еще в стране «А» встречались, – будто читая мысли, продолжил Михаил Иванович. – А тебя я не опасаюсь. Ты сам «на крючке»...

– Почему я «на крючке»?! У кого?!

– Кто их разберет... Только и внутренняя контрразведка тобой интересовалась, и начальник отдела, и кадровики... Как работаешь, как ведешь, чем дышишь... Ничего конкретного у них нет, но... Чем-то ты их раздражаешь, как заноза в заднице...

Михаил Иванович махнул рукой и отвернулся к окну.

«Нормальный мужик, откровенный, за свою шкуру не трусится», – подумал Волк.

– Вышел! – сказал Клименко.

Михаил Иванович встрепенулся, поднес к лицу обычный длиннофокусный «Зенит».

– О, вылез, гнида. Что ж ты там делал три часа? Узник совести, бля... Товарищ по борьбе за тебя срок мотает, а ты у его жены по полдня отсиживаешься. Блядун ты, а не узник!

Раздался щелчок затвора. «Лохматый» стоял у подъезда, злой резкий ветер рвал полы выношенного пальто и трепал неухоженные, на глазах седеющие от снежной крупы волосы. «Узник» смотрел прямо в объектив, но явно не замечал ничего подозрительного.

– Узнаем про тебя, гусь лапчатый, всю правду, зря, что ль, я «клопа» за картину спрятал... И если ты и впрямь на «Лисицу» залез, придется перед нами грехи замаливать, будешь стучать на своих дружков, как дятел... Давай, Клим, трогай потихоньку...



В «Арагви» вечером не попасть, дородный швейцар на входе отфильтровывает своих от чужих не хуже дяди Коли из «Метрополя». Волк здесь чужой, но у него есть пароль.

– Я к Владимир Семеновичу, – многозначительно шепчет он.

Швейцар почтительно кивает. Администратор для него все равно что бог. На самом деле это невысокий полный человечек с большими залысинами, вальяжными манерами и настороженными глазами. Судя по запаху изо рта, недавно он пил коньяк.

– Я от Петра Ивановича, – нутряным голосом сообщает Волк. На нем очки в массивной оправе, дешевый костюм, застиранная белая рубашка и одолженный у Клима галстук, который то и дело норовит свернуться в трубочку. Но Владимир Семенович радужно улыбается. Имя замначальника городского треста ресторанов производит на администратора такой же эффект, как на швейцара его собственное.

Кучерявый и его друзья никогда не бывали в ресторанах. Но теперь идет перестройка. Все меньше заданий по диссидентам. Главные линии – контршпионаж, экономические преступления и коррупция. По телевидению периодически говорят о разоблачениях колоссального взяточничества в Средней Азии, причем на самом высоком уровне. В Комитете ходят глухие слухи, что скоро среднеазиатских баев ждет колоссальная чистка. Да и в Москве активизировалась разработка всевозможных дельцов и расхитителей.

Не прошло и пяти минут, как Волк уже сидит в прокуренном вытянутом зале именно там, где ему надо – через столик от недавно расположившейся веселой компании. Это валютчики. Во главе стола главарь – Лазаренко дал ему прозвище Барин. «Наружники» умеют мгновенно ухватить главное в объекте наблюдения и отразить его в кличке. Действительно барин – холеный, важный, уверенный в себе. Он специализируется на алмазах, через него идут камни с якутских приисков. Вокруг челядь: плосколицый, с узкими глазами Блин, тощий Гвоздь и три девицы, которые за малой значимостью собственных прозвищ не удостоились.

– Пожалуйста, меню, – поджарый официант кладет перед Волком тяжелую кожаную папку.

А Барину с компанией уже начинают приносить заказ: квадратные тарелочки с сациви (рубль семьдесят порция), крохотные стеклянные бочонки с красной и черной икрой (три сорок и пять шестьдесят), бутылку марочного коньяка «Варцихе» (восемнадцать), две бутылки «Киндзмараули» (по три сорок), гурийскую капусту, маслины, сулугуни, зелень, салями... Волк перестал считать. После закусок, конечно, последует мясное ассорти на раскаленном стальном блюде: шашлык, люля-кебаб, печень, почки, сердце... Всего сегодняшний ужин обойдется валютчикам рублей в сто – сто пятьдесят.

Волк мог тратить три рубля в час, причем бухгалтерша гордо сообщила, что это в полтора раза превышает норму оперативных расходов милицейской «наружки». Дескать, ешь, пей, ни в чем себе не отказывай!

Он заказал салаг из огурцов, бараний шашлык, сто граммов водки и мороженое – всего на пять восемьдесят. Это двухчасовая норма, но, похоже, объекты расположились надолго. Если же они вдруг встанут и уйдут, все равно придется приписать время до двух часов – это обычная практика, не платить же из своего кармана...

– Все? – официант хотя и был разочарован такой скромностью, но вида не показал: наживаться на гостях администратора – себе дороже.

Барин произнес тост, все чокнулись. Волк сделал снимок. Японская микрокамера пряталась под пиджаком, объектив в виде пуговицы сквозь прорезь выглядывал наружу. Манипулятор находился в левом рукаве, незаметно шевеля пальцами, можно было управлять и фотоаппаратом, и остронаправленным микрофоном в виде галстучной заколки, и крошечным магнитофоном, и приемопередающим устройством.

Он включил микрофон, и в левой дужке очков послышался хриплый голос Гвоздя. Тот рассказывал о своих любовных победах. За пределами его собственного столика это никого не интересовало, хотя трансляция могла развлечь скучающих в машине Лазаренко и Клима.

Волк медленно наворачивал на вилку веточку петрушки. Он был голоден и мог в одно мгновение проглотить весь заказ. Но для него салатница с мелко нарезанными огурцами и четыре кусочка быстро остывающей баранины – не ужин, а маскировка. Еще майор Шаров учил: разведчик без маскировки – все равно что голый на городском пляже: каждый видит, скалится и тычет пальцем, ножом или пулей. Поэтому он очень медленно жевал огурцы, пригубливал водку и только нюхал остро пахнущий шашлык.

К столику объектов подошли двое новых фигурантов: щекастый мужчина лет тридцати с круглым лицом, тяжелой нижней челюстью и опущенными уголками большого рта – Волк сразу дал ему кличку Мопс, и молодой кавказец с висящими вдоль бочкообразного туловища длинными мощными руками. Для него подходило прозвище Горилла.

Барин коротко махнул рукой, и девицы мгновенно исчезли. Мопс и Горилла сели на освободившиеся места, официант принес чистые приборы. Надо было снимать, но мешала толстая женщина за соседним столиком, пришлось подойти прикурить к ее кавалеру – с нового ракурса удалось поймать в кадр всю компанию.

– Я с товаром, – сказал Мопс, и Волк мгновенно включил запись. – Деньги при тебе? Барин покачал головой.

– Все камни надо проверять. У нас их никто не знает.

– Подожди, я же тебе образец давал! Для чего?!

– Образец я показал... Сергеичу, Большому Папе показал. Не сговариваясь говорят – странный камешек. Вроде настоящий, но непонятно – откуда он взялся. Специалистам-то все месторождения известны! Может, это какой-то хрусталь или другая лабуда... Короче, надо анализ делать. Без анализа брать не буду.

– Я же тебе говорил: серьезный человек их из Африки привез! Все чисто! Какая тебе разница – с какого прииска? Завтра еще привезут, постепенно все привыкнут, и вопроса не станет!

– А где этот твой человек? – Барин прищурился. Чем больше кипятился Мопс, тем подозрительней он смотрел на партнера.

– Здесь он! В машине сидит! Привести?

– Конечно, приведи. Пусть он сам все расскажет... В случ-чего, будем знать, с кого спрашивать!

Мопс кивнул Горилле, тот вышел и через несколько минут вернулся с высоким, широкоплечим, коротко стриженным, спортивного вида парнем. Серж!

Волк похолодел. Он несколько раз пытался отыскать Серегина, но безуспешно. В высоком сером доме на улице Гарибальди обитую рейкой железную дверь открыла дородная женщина в лоснящемся японском халате с потускневшими золотыми драконами. Высокомерное выражение обрюзгшего лица, на котором еще проступали следы ушедшей красоты, остатки властных манер и сохранившиеся амбиции...

– Николай? А вы, собственно, кто такой? Ах, сослуживец... Ну зайдите. Так ведь он остался в армии. На сверхсрочную, или как там это называется... Приезжал, пожил с месяц и опять уехал... Нас ведь разорили, видите – шаром покати...

Она обвела рукой вокруг. В просторной гостиной стоял кожаный диван, два кресла, дубовый сервант, огромная напольная ваза из китайского фарфора. Но многочисленные прямоугольники на стенах подтверждали, что в той, прошлой жизни, обстановка была значительно богаче.

– Мне ничего не оставили, даже средств к существованию! Говорят: идите работать... Смешно! А ведь надо платить домработнице, и потом – продукты с базара, косметичка, маникюр... Не говорю уж про портниху... Я обносилась, на улицу стыдно выйти. И потом – нет здоровья, давление так и скачет... Вот и сижу сиднем дома. А кто поможет вдове? Когда был Павел Сергеевич, вокруг крутилось много всяких... Что желаете. Калерия Дмитриевна, чем могу служить, Калерия Дмитриевна... Отбою не было. Только где они все сейчас?

Волк виновато переступил с ноги на ногу, отнеся упреки и на свой счет. Но что он мог сделать для женщины, пережившей свои лучшие времена?

– Извините за беспокойство. Я пойду.

– Николай ничего не говорил про вас. Но я вижу по лицу, что вы человек порядочный и вам можно доверять. Вы не сходите заплатить за телефон? Это рядом – два квартала, сегодня последний день, и его могут отключить.

– Конечно. Пожалуйста...

– Возьмите квитанции. Только... У меня сейчас нет денег...

В результате Волк заплатил последние десять рублей за многочисленные междугородные переговоры, оставшись на мели до следующей стипендии. Такой оказалась цена безуспешных поисков армейского друга.

И вот теперь Серж сидел за столиком объекта наблюдения и сам автоматически становился таким объектом.

Интуитивно Волк сразу сделал две вещи. Первую он мог объяснить, вторую – нет.

Человека узнают по глазам, бровям, рту и подбородку. В массивных спецочках верхняя часть лица Волка была неузнаваемой. Нижнюю он вначале прикрыл рюмкой, потом платком, потом ладонью, потом снова рюмкой. Цель этого была ясна и понятна – любой на его месте постарался бы замаскироваться.

Кроме того, он выключил магнитофон и трансляцию в машину. Без четкой или даже сколь-нибудь осознанной цели.

– Что скажешь, голубь? – то ли приветливо, то ли издевательски спросил Барин.

– А где здесь голуби? – огрызнулся Серж. Он был в свободном черном свитере тонкой вязки, стромких серых брюках и новых полусапожках на толстой подошве. – Разве что в тарелке. Только они уже ничего не скажут.

– Шутник! – улыбнувшись, Барин подмигнул Блину с Гвоздем, будто предлагая и им повеселиться. – Кто страз сработал? Этим, голубок, не шутят! Или хочешь в яму лечь?

Улыбка исчезла, а тон Барина стал таким зловещим, что от него действительно повеяло сырой землей. И Блин с Гвоздем мгновенно преобразились – теперь по хищным рожам стало ясно, что сопровождать хозяина по ресторанам и веселить девочек разными байками вовсе не основное их занятие.

– Слушай, дядя, ты меня не пугай! Я пуганый. Если бы тебя так пугнули, ты бы сразу обосрался! – Серж резко наклонился к Барину и впился взглядом в глаза валютчика. Волк хорошо представил, что это за взгляд.

Блин угрожающе шевельнулся, Серж сразу схватил его за предплечье так, что тот сморщился от боли.

– Сидеть тихо! Я вас всех троих вмиг сделаю, если что! Прям здесь! Ясно?!

– Да брось, что ты сразу в бутылку лезешь, – примирительно заговорил увядший на глазах Барин. – Никто тебя не пугает. Просто слишком большие бабки на кону...

– Тогда ладно.

Серж отпустил руку Блина. Тот, все еще морщась, принялся растирать предплечье.

– Теперь по делу. Камни я взял в Африке. В таком месте, где стразы и всякую туфту держать не будут...

– Африка большая...

– Я не спец, смотрите, проверяйте, – не обращая внимания на реплику Барина, продолжил Серж. – Но одно я точно скажу, под ответ: никто тут подлянку не заряжал. Все!

Он встал и направился к выходу.

– Здоровый, однако, чуть кость не сломал, – сдержанно пожаловался Блин.

– Где ты такого взял? – ошеломленно спросил Барин

– Я же сказал: человек серьезный, – Мопс не скрывал удовлетворения. – Это сын Бобра.

– Бобра?! Черт! Что ж ты сразу не упредил? Папаня у него был деловой – схватит, не вырвешься... Да и про сынка я слышал – он в свое время много в Москве покуролесил!

– Так что ты решил?

Волк включил магнитофон и трансляцию. Дело шло к развязке, и он принялся поспешно запихивать в рот остывший шашлык.

–Ладно, – после паузы кивнул Барин. – Образец отдам на анализ, если все нормально – возьму партию.

– Это другой разговор, – облегченно вздохнул Мопс. – По рукам.

Они крепко обнялись и троекратно расцеловались. Барин проводил партнера дружеской улыбкой. И с этой же улыбкой сказал:

– Гаврила вконец оборзел! Хочет держать всю Москву... Вначале обрушит цены темными камушками, потом мы ему мешать начнем... Он ведь неспроста этого зверюгу прикормил! Тот поопасней Арчила!

– Брось, хозяин, что толку с любого зверюги! – скривил губы Гвоздь. – Это одни понты. Если шило под лопатку вогнать – вся его опасность и закончится. Так, Санек?

– Ну, – хмуро кивнул Блин. – Первый раз, что ли?

– В общем, так! – рот Барина сжался в тонкую, без губ, линию. – С ними надо кончать. Товар взять, расплатиться при свидетелях, а потом... Этого – сына Бобра, в первую очередь. Без него и бабки назад забрать будет проще, и с Гаврилой решать... Ясно?

– Ясно, хозяин, – с готовностью отозвался Гвоздь. Блин еще раз кивнул.

– Тогда иди ищи наших девок, как бы их всякие шустряки не склеили...

Волк положил под пепельницу шесть рублей и направился к выходу Он успел одеться и выйти на улицу раньше Мопса – тот надолго застрял в туалете. Вечер стих, легкий морозец охладил пылающее от возбуждения лицо, медленно падал пушистый снежок. Зимняя сказка.

Серж стоял у входа, облокотившись на дверцу черной «Волги» с желтыми противотуманными фарами. На сморкающегося очкарика, незаметно скользнувшего взглядом по номеру машины, он не обратил ни малейшего внимания.

Шумно переговариваясь, на крыльцо вывалился Мопс со своим телохранителем.

– Молодэц, Сэрэжа, – засмеялся Горилла. – Напустыл на ных страх!

Серж сел за руль, хлопнули дверцы. Оставляя рубчатые следы на свежем снегу, «Волга» развернулась и поехала в сторону центра.

Волк медленно двинулся к своей машине. Эмоции кипели в груди и рвались наружу. Лазаренко, наблюдавший за ним через приспущенное стекло, нетерпеливо вышел наружу.

– Что со связью? Мы ничего не слышали!

– Не знаю, – с трудом соблюдая спокойствие, пожал плечами Волк. – Фонило, потом сигнал пропал. Может, клеммы окислились или батарейки сели...

– Не вовремя – как раз на важном контакте... Это ведь новый канал по доставке алмазов! Ты хоть сфотографировал того, кто подходил?

Взгляд капитана был если не недоверчивым, то и не таким, как обычно.

– Не успел. Но подошел не тот, кого ждали, а телохранитель Мопса. Обычный телохранитель. Буквально на две минуты. Что это там?

В тени под памятником Юрию Долгорукому шумела пьяная компания.

– Отстаньте, я никуда не поеду! – перекрыл нетрезвый гомон испуганный женский голос. – Пустите меня!

Девушка в короткой каракулевой шубке вырвалась из рук высокого парня в расстегнутом полушубке и побежала в их сторону.

– Товарищи, помогите, они ко мне пристали и тащат в машину!

Подвыпивший парень уверенно подошел следом.

– Не слушайте ее, мужики. Это наша баба. Мы ее весь вечер поили, кормили... А теперь она динамо прокрутить хочет!

– Точно! – подтвердил его приятель в пушистой шапке из волчьего меха. Он казался почти трезвым. У памятника стояла машина с открытыми дверцами, и еще двое внимательно наблюдали за развитием событий.

– По-и-ли, корм-и-ли, что хотела – то и покупали: шампанское, коньяк, – казалось, высокий гримасничает, на самом деле с помощью привычной блатной мимики пытался говорить более убедительно. – Вы поймите, мужики, нам не денег жалко, нам просто обидно. Вам бы тоже обидно было, правильно? Тут дело на принцип пошло!

– Да что они говорят! Я их вообще не знаю! Я из автобуса вышла, к подруге иду...

– Шалава бессовестная, весь вечер коньяк пила, – приятель высокого подошел ближе.

Бригада наружного наблюдения не имеет права вмешиваться в любые конфликты. Сейчас им следовало сесть в машину и, изменив место стоянки, продолжить ожидание объекта. И неприятный разговор младшего наблюдателя со старшим группы.

Волк наклонился к девушке:

– А ну-ка дыхни!

– Вот... Да я ни грамма...

– Как же это получается, вы ее коньяком поили, а от нее не пахнет?

– А ты что, автоинспектор? – еще двое любителей ночных приключений приблизились, но вплотную не подходили, маяча метрах в четырех. – Тебе сказали – поили, значит, поили!

Они явно перли на рожон, и тактика их была понятна: если Волк и Лазаренко двинутся навстречу, то окажутся спиной к длинному и его приятелю в волчьей шапке, тогда можно максимально использовать численный перевес и лупить со всех сторон... Но опера руководствовались своей тактикой.

Раз! Кулак Волка врезался в челюсть стоящего рядом и не ожидающего такого оборота длинного. Тот переломился в пояснице, будто собирался сделать сальто назад, взбрыкнул ногами, ударился спиной о заснеженный асфальт и остался лежать, крестом раскинув безвольные руки.

Два! Согнутой ковшиком ладонью Лазаренко хлопнул второго по уху, так что волчья шапка улетела в сугроб, а ее хозяин отскочил в сторону и завертелся на месте, сам воя, как подстреленный волк. Капитан рассказывал, что от правильно выполненного удара лопается барабанная перепонка. Похоже, сейчас все получилось, как надо...

Двое оставшихся бросились на Волка – он стоял ближе. Тяжелый удар прошел в корпус, под одеждой что-то звякнуло. Ах суки! Аппаратура!

Правой он поймал за запястье бьющую руку, а левой двумя ударами превратил оскаленное лицо в кровавую маску. Потом перехватил захваченную руку на излом и осмотрел вражеский кулак. На пальцах блестел кастет. Раз так – ладно! Негромко хрустнул локтевой сустав, раздался вопль. Он бросил обмякшее тело на землю, но давнее воспоминание заставило довершить расправу: всей тяжестью тела наступить на пальцы вооруженной руки.

Четвертый искатель приключений пустился наутек, Клим выскочил из машины и бросился было за ним, но окрик капитана вернул его в кабину. Девушка тоже исчезла, что упрощало дело.

– Быстро по местам! – скомандовал Лазаренко. – Наломали мы с тобой дров! Как бы боком не вышло... Ну да черт с ним! А махаешься ты хорошо...

Они имитировали отъезд и вернулись с другой стороны. Как раз вовремя, чтобы взять под наблюдение Барина с компанией.



Последнее задание было признано выполненным неудовлетворительно. Личности Мопса и Гориллы установили по оперативному снимку, обоих взяли в разработку. Однако еще один фигурант, подходивший к столику, остался незафиксированным ни на фотопленке, ни на магнитофонной записи. Это расценивалось как серьезный брак в работе.

По поводу разбитой фотокамеры пришлось написать несколько объяснений. Хорошо, что Лазаренко придумал версию о разбойном нападении, отразив которое они спасли спецмашину и особо секретную аппаратуру. Все равно Волк заработал выговор и денежный начет. А начальник отдела перевел группу опять на линию диссидентов.

Коротая время в ожидании задания. Волк пролистал стопку милицейских сводок, в которые контрразведчики обычно не заглядывают: у милиции свои интересы, у КГБ – свои. Но сейчас он искал следы драки возле «Арагви». И еще кое-что...

Побоище у ресторана отражения в сводках не нашло, однако оказалось, что, кроме разведчиков, действующих под дипломатической «крышей», инициативников,[32] отказников, изменников родины, подозрительных иностранцев, валютных проституток, дезертиров, валютчиков, Москва кишит ворами, хулиганами, сексуальными извращенцами и убийцами... Неизвестные в масках нападают на богатых коммерсантов, жгут их утюгом или паяльником. Периодически активизируется Душитель – очевидно, приезжий маньяк, узким ремнем удушивающий малолетних мальчиков. Шайка квартирных воров средь бела дня грузит вещи в мебельный фургон под видом переезда. Вот еще: месяц назад ударом шила в сердце неизвестный преступник убил антиквара Гандиева...

Шило – редкое орудие убийства, и Волк переписал в блокнот все данные на потерпевшего.

– Поехали, Володя! – Лазаренко хлопнул его по плечу. – Сегодня у нас Черепаха...

Пожилая сутулая женщина с выдвинутой вперед головой и спрятанными за толстыми стеклами глазами в точности напоминает черепаху. Она болезненно интеллигентна, неуклюжа и неповоротлива. У нее гипертония, диабет и сотня других болячек. Но она жена известного диссидента-академика, а потому видная фигура среди советских инакомыслящих, причем полностью относит это на свой счет – амбиций у Черепахи хватает.

Сегодня она должна то ли передать, то ли получить какую-то рукопись. Судя по тому, что наблюдение за ней объявили заданием чрезвычайной важности, рукопись эта способна полностью подорвать устои государства. Бредятина. Как будто задание писалось двадцать лет назад, в другую историческую эпоху. Впрочем, время новое, а рука, что пишет такие цидульки, все та же...

Черепаха передвигается медленно, вразвалку, когда собирается поворачивать, то это видно заранее, к тому же и ходит она по одним и тем же адресам, хорошо известным бригаде. Безобидная неряшливая бабушка – божий одуванчик, со старомодной клеенчатой сумкой, в которой могут лежать вперемешку грязная картошка и запрещенная самиздатовская литература или мороженая утка и та самая рукопись.

Но внешность обманчива, и следить за Черепахой нелегко: она очень подозрительна и даже в собственной тени видит сотрудника КГБ. Несколько раз она вычисляла наблюдателей, вцеплялась в них мертвой хваткой и, забыв про свою чопорность, поднимала дикий крик. Однажды в собравшейся толпе оказался французский фоторепортер, он сделал снимок, и несчастного топтуна немедленно уволили со службы.

С трудом вскарабкавшись в автобус. Черепаха проехала пять остановок и поковыляла к дому, в котором живет ее старинная подруга, не имеющая отношения ни к диссидентам, ни к политике.

Выйдя из машины, Волк двинулся следом, отставая на тридцать шагов. Неспешно переставляя плохо гнущиеся ноги. Черепаха свернула за угол. Как и положено. Волк сократил дистанцию, но внезапно остановился как вкопанный. Почему так напряглась сутулая старушечья спина? Он нагнулся, будто поправляя шнурок, и пропустил мимо себя юркого плюгавого мужичка, распространявшего вокруг убойный дух то ли вчерашнего, то ли свежего перегара. Потом и вовсе перешел на другую сторону улицы.

Интуиция не подвела. Когда мужичок подошел к повороту, из-за угла навстречу выскочила агрессивно настроенная Черепаха.

– Вы что за мной ходите? Что за слежка? По какому праву! Граждане, смотрите, за мной следит КГБ! Это...

Плюгавый на миг остолбенел. Но вид у него был столь специфическим, что Черепаха мгновенно поняла ошибку и замолчала, прервавшись на полуслове.

– Ты что, сдурела, карга старая? Чего на людей кидаешься, припадочная! – тонким голосом истошно закричал он. – Какое КГБ? Кто тебя из дурдома выпустил?

– Извините... Я... Извините...

Наверное, на мужичка впервые навели столь явную напраслину, и он не собирался сокращать сладостный момент реабилитации.

– Что «извините»! На фуя мне твои извинения?! Ты что к людям вяжешься? Ты что хочешь? Поскрестись захотелось? Так и скажи! Старая уже, а туда же!

Вокруг собирались зеваки, и плюгавый громко апеллировал к народу, продлевая миг своего торжества. Почему-то он развивал мысль о своей готовности «поскрести» вредную старуху так, чтобы она отправилась прямиком в рай. Покрывшись красными пятнами и держась за сердце. Черепаха во всю прыть рванула с места своего позора.

У нужного места ей навстречу попался Волк и незаметно сделал классический оперативный снимок: объект переступает через порог подъезда номер два. Черепаха была в таком состоянии, что ее можно было не таясь снимать обычным фотоаппаратом, даже со вспышкой – она все равно бы не обратила на это внимания. Громко хлопнула подпружиненная дверь.

Теперь наблюдателю следовало временно исчезнуть. Волк осмотрелся. Наискосок за щелястым дощатым забором чернело глазницами недостроенное здание. Замороженная стройка – замечательное место для уединения в самом многолюдном городе, это хорошо знают влюбленные, любители выпить и грабители. И конечно, топтуны службы наружного наблюдения.

Через несколько минут он занял позицию на втором этаже у окна, из которого просматривался второй подъезд и приличные участки улицы в каждую сторону от него. Доложился Лазаренко, рассказал о происшедшем инциденте.

– Теперь держись, раз ей шлея под хвост попала – начнет куролесить. Может и корреспондентов сюда вызвать. Действуй очень аккуратно. Дело серьезное, испортим – могут голову оторвать!

Дав напутствие, капитан отключился. Волк тихо выругался.

Серьезное дело! Выжившая из ума старуха, чьи-то бредни, которые она хочет кому-то передать... А то, что готовится убийство нескольких человек, никого не заинтересовало! Отчет передали территориалам, те подошьют его в папку... Черт с ними – Мопсом и Гориллой, но реальная опасность грозит и другу-побратиму!

Со стороны школы, хохоча и бросаясь снежками, бежали мальчишки. Их сверстник с тоской смотрел на эту вольницу – его самого держал за руку отец или дед, не побалуешь, даже портфелем не размахивает...

Надо предупредить Сержа! Анонимно, по телефону, запиской или как-нибудь еще... Раз он занимается такими делами, то поймет любой намек и сумеет выкрутиться! Но как он влез в это болото? Впрочем, он всегда был крученым парнем, потому и стал шарить по столам во дворце...

Мальчик с портфелем остановился и попытался вырвать руку у взрослого. Тот наклонился, что-то сказал, и они пошли дальше. Нет, не пошли... Взрослый тащил ребенка за собой!

Со стороны это не очень-то бросалось в глаза, да никто и не рассматривал происходящее так подробно, как профессиональный наблюдатель. Но Волк даже на расстоянии почувствовал: тут что-то неладно!

Остронаправленный микрофон на таком расстоянии бесполезен, бинокля нет – Волк напрягся, по-звериному обострил зрение, обоняние, слух...

Школьник явно не хотел идти. Может, получил двойку, может, поссорился с папашей и потому капризничает... Это могла быть обычная бытовая сценка, если бы не некоторые мелочи, которые, складываясь вместе, отчетливо создавали картину неблагополучия...

– Третий, доложите обстановку, – пропищал скрытый в ухе крохотный шарик голосом капитана Лазаренко.

– Веду наблюдение...

Они не соответствуют друг другу! Чистенький наглаженный мальчик и нескладный мужик в нелепом мятом плаще!

– Дежурный сообщает, что в адресе Черепаха наверняка получит рукопись. Усильте внимание. Как поняли?

– Вас понял...

Впрочем, есть пьющие отцы, есть опустившиеся отчимы... Но все эти успокаивающие объяснения не годятся, потому что человек в замызганном светлом дождевике затаскивает школьника на территорию стройки, тот отчаянно оглядывается по сторонам, и маленькое тельце излучает волны, тревоги!

– Будьте готовы принять меры к задержанию Черепахи с поличным. Как поняли? Третий! Как поняли? Третий, проверьте связь, я вас не слышу!

Волк бесшумно бежит вниз по лестнице, крадется по захламленному коридору первого этажа и ныряет в подвал, где шаркают чьи-то шаги и раздаются голоса:

– Дяденька, отпустите, мне домой надо, я в кружок спешу!

– Что ты вырываешься, гаденыш! Успеешь! Я учитель, и ты должен меня слушаться!

В подвал проникает ровный серый свет, человек в дождевике держит в руке узкий, сильно потертый ремень. Как привидение. Волк незаметно подкрался почти вплотную и тронул его за плечо.

– А-а-а! Что?! Я просто так, случайно... Это не я! Не я!! Черные провалы глаз, черный провал испуганного рта, выставленные вперед растопыренные костлявые пальцы, с которых свисает кожаная петля. Он стоит против света и смотрит прямо Волку в лицо.

– Вольф?!

Настоящее имя в этом подвале – словно свинг в челюсть. Не дьявол ли во плоти перед ним?

– Что ты здесь делаешь?! Да как ты смел за мной следить?! Ты забыл, что я твой учитель!!

Резким рывком Волк разворачивает дьявола, и серый призрачный свет наполняет черные провалы, проявляет ненавистные черты вытянутого лица: длинный, расширяющийся висюлькой книзу нос, впадины щек, синеватые губы-пиявки... Онанист Псин Псиныч – учитель рисования из далекого Тиходонска и еще более далекого детства. Откуда-то из самых глубин психики накатили его уроки: свастики-решетки, домики-тюрьмы, несправедливость и безысходность, беззащитность маленького мальчика... Вот этого – с портфелем в руке и набухающей мокрым штаниной, который обессиленно прислонился к холодной кирпичной стене и не может понять: спасают его от дьявола или пришел второй, такой же...

Но ведь это очень легко: надо расправиться с дьяволом, и сразу станет ясно, что ты спасен, малыш, ты не пополнил список жертв Душителя, у тебя нашлась защита, и гнусному дьяволу придется плохо, плохо, плохо, как и должно быть дьяволу... Он дергается, кривится, мощные удары сотрясают отвратительное тело, то отбрасывая его назад, то роняя вперед; все провалы и выступы мерзопакостной дьявольской рожи сглажены и заштрихованы черной краской, теперь он не сможет никого испугать, теперь у него впереди другая жизнь и неизбежная заслуженная смерть... Видишь, враг рода человеческого корчится на грязном полу, и внутренности лезут у него изо рта, кто-то уже восстановил справедливость, и это закономерный итог в вечной борьбе добра и зла...

– ...Третий, отзовитесь, вы срываете операцию!

– В жопу!

– Что?! Третий, что происходит?!

Волк глубоко вздохнул и пришел в себя.

– Извините, это не вам. Задержание произведено, вызываю милицию.

– Молодец, Володя, я уж решил, что ты провалил дело! – радуется Лазаренко. – Направляю машину к дому. Сотрудники предупреждены.

– Все в порядке, малыш! – Волк пытается улыбнуться и протягивает руку, чтобы успокоить ребенка, но тот шарахается: обе руки перепачканы кровью.



– Где Черепаха?! Куда она делась?!

Лицо полковника Троепольского побагровело, на щеках проявились точки проросшей за день щетины. Волк слышал про разносы, которые глава отдела НН[33]устраивает подчиненным, но обычно их жертвами становились начальники отделений, звеньев, в крайнем случае бригадиры... До руководителей групп полковник никогда не опускался, а рядовой наблюдатель находился в его кабинете впервые.

– Она не вернулась домой! Ты упустил ее, и мы не знаем, куда она дела эту проклятую рукопись!

– Виноват, товарищ полковник...

Волк переступил с ноги на ногу. «Стой и молчи! – напутствовал его Лазаренко. – Смотри в пол, кайся и говори „виноват“. Тогда, может, и пронесет...»

– Вначале все шло нормально... Если бы не Душитель...

– Ты что, в милиции работаешь?!

– Не в милиции, но... Его искали шесть месяцев, он только в Москве задушил четырех мальчиков... Если бы я не вмешался – задушил бы пятого.

– Ты соображаешь, что говоришь?! – о